Ардан
Шрифт:
Оба они ненадолго застыли, глядя друг другу в глаза и размышляя, что это будут за… попутчики, а потом запястные часы Натальи тихонько и мелодично заблинькали. Она устало поднялась и молча вышла – пора ставить Лёхе капельницу.
– Не нравится мне все это…, - пробормотал Миша, глядя на ветреный сентябрьский день за окном. Стекла запотели и лениво змеились дождевыми каплями, где-то в вентиляции противно пищало, словно там завелся огромный комар.
…
По мокрому тракту Михаил вел машину очень аккуратно. Никого не обгонял, а себя давал обгонять всем, то и дело включая поворотник. Тише едешь – дальше будешь. Не хватало только влепиться на мыльном асфальте в отбойник и куковать с немощным инвалидом на заднем сидении в ожидании ДПС и скорой. А если машина выйдет из строя, им еще долго не удастся осуществить задуманное. Да и время на исходе. Лёха совсем плох.
При мысли о сыне Михаил заиграл желваками и еще больше скинул скорость.
За окном проносились туманные, серые сумерки. Дождь даже на дождь-то не походил. Казалось, что какой-то гнусный тип время от времени набирал полный рот воды и опрыскивал лобовое стекло мелкими брызгами. Так когда-то опрыскивала перед глажкой белье его, Михаила, мать - в ту святую пору, когда утюги с функцией отпаривания были из области научной фантастики. Он скосил глаза на жену и тут же отвернулся. Сдала, постарела, обрюзгла… Кожа на лице – как дрожжевое тесто. Лепи из него, что хочешь, но получится все равно что-то несимпатичное. Когда-то они с Иркой были, как две капли воды – черноглазые бестии с точеными фигурками и аппетитно торчащими под легкими одежками сосками… Ирку он толком не видел уже очень давно, а вот на жену глядел каждый день. И от той чернявой красотки даже тени давно не осталось… В который раз за эти двадцать с лишним лет он задался вопросом: как простое юношеское любопытство могло завести его так далеко, глубоко и беспросветно.
Наталья полностью ушла в себя и, сосредоточенно хмуря давно не щипанные брови, загибала пальцы. Снова и снова мысленно проверяла, все ли взяли… Надо будет еще раз все проверить у периметра. Потому что, если хватятся чего-то в автобусе, то все накроется медным тазом. Придется искать другой транспорт, а если учесть, что и этот они искали почти полгода, и еще год тестировали…
Михаил скинул скорость до минимума, боясь проскочить неприметный поворот. Не проскочил. Тут же стало намного темнее и тише. Асфальт, хоть и плохонький, был, но, исколесив эту дорогу вдоль и поперек, он так и не понял, зачем его укладывали. Ни единого населенного пункта или дачного кооператива. И ни единого столба.
Он глянул по зеркалам. Никто не увязался. Еще несколько секунд позади была видна оживленная, в тумане водяной взвеси трасса, а потом дорога чуть завернула, и вокруг остался только осенний лес и разбитый асфальт. С заднего сидения, где завернутый в слишком большой для него спальник, лежал Лёха, послышался сдавленный стон. Скоро придется ставить укол…
…
Беда нагрянула два года назад совершенно неожиданно. С Лёхой, студентом-отличником, стало твориться что-то неладное. Внезапные перепады настроения, длительные периоды апатии и депрессии, вялость. Наталья грешила на утомление от учебы и чуть ни силой отбирала у него учебники и ноутбук с телефоном, чтобы дать отдых глазам и мозгу.
Михаил же, хотя их умница-сын даже дежурный глоток шампанского по праздникам выпивал, как лекарство – кривясь и торопливо закусывая - заподозрил наркотики. То, что сын брезгливо игнорировал молодежные вечеринки и предпочитал проводить свободное время в своей комнате за книгой, пугало его до чертиков. Одно дело – студенческие эксперименты, и совсем другое – употреблять что-то втихаря, в одиночку… Миша не делился подозрениями с женой, но, ненавидя себя, время от времени прочесывал сыновнюю комнату чуть ни с микроскопом. И ничего не находил.
А когда однажды Лёха, заикаясь и пряча глаза, в которых плескался ужас, пожаловался отцу, что… не может понять цифры в учебнике, Михаил тут же потащил его в больницу, где после длительных «хождений по мукам» и был поставлен страшный диагноз – Болезнь Кройцфельдта-Якоба или по-босяцки «Коровье бешенство».
Они так и не узнали, каким образом сын подцепил эту чудовищную, невероятно редкую и смертельную в 100 % случаев болезнь, хоть и склонялись к недавней операции на глазу по пересадке сетчатки. На уроке физкультуры какой-то лоб так зазвездил Лёхе мячом, что у того началось отслоение… Но доказательств тому никаких не было, да и не могло быть. Да и к чему какие-то доказательства? Что они изменят?
Лечащий врач сразу поставил родителей в известность – жить парню осталось, в лучшем случае, чуть больше двух лет. Постепенное угасание всех функций, паралич, эпилепсия, полная деменция и смерть. В 21 год. Сделать ничего нельзя. Вообще. Даже молиться не имеет смысла.
Но Наталья молилась. Она несколько месяцев не выводилась из церкви, без конца заказывая сорокоусты и охапками ставя свечи за здравие раба божия Алексея, но улучшений не было. Парень неумолимо угасал.
Лично для Михаила самым страшным было то, что обещанная деменция так и не наступила, не смотря на то, что мозг сына уже превратился в губку. Он почти полностью ослеп, его без конца сотрясали конвульсии, он не мог связно говорить и каждую секунду мучился от болей, но… он все понимал. И, конечно, надеялся. Что поправится, что станет, как и собирался, великим изобретателем, создаст машину времени или телепорт, что… проживет длинную и интересную жизнь, полную невероятных приключений…
Ирина - сестра Натальи – души не чаявшая в единственном племяннике, без конца отправляла деньги и лекарства, а потом через десятки третьих лиц переправила им из Бельгии небольшую, но очень странную посылку.
…
Михаил прекрасно помнил тот день, когда, глянув в глазок, увидел пронырливого цыганенка, беспардонно пинающего дверь.
– Пошел прочь! – крикнул он, - Денег нет.
Цыганенок тут же перестал долбиться, повертел перед глазком небольшой, плоской коробкой и пропал из поля зрения, оставив Михаила в уверенности, что сверток остался лежать на резиновом, ребристом коврике под дверью.
Так и оказалось. Коробка, замотанная в простую упаковочную бумагу. Лишь в неприметном уголке были выведены какие-то неразборчивые каракули. Михаил намеревался тут же выбросить посылку, не распечатывая, но Наталья, увидев каракули, решительно отобрала у него коробку и вскрыла. Оказывается, каракули – это был их с Ириной тайный знак, своеобразная общая «роспись», которой они подписывали в детстве друг другу секретные записки. На коробке не было ни единой марки, и супруги некоторое время в изумленни гадали, каким образом Ирина переправила тайное послание из Бельгии в Россию, не прибегая к почтовым перевозкам. Через знакомых, друзей? Случайных людей? Самое удивительное, что послание не потерялось и все-таки дошло! Что за нелепый способ! Зачем?!
В коробке оказалось то самое «Прошение» и диск, завернутый в многослойную, пористую пленку.
Когда на мониторе появилось изображение, Михаил расхохотался бы, если бы его «хохоталка» давно не атрофировалась.
В пышном рыжем парике, очках в виде больших, малиновых сердец, в которых так любит красоваться на своих парадах ЛГБТ-сообщество, с микрофончиком у губ, смешно искажающим голос, она держала перед собой листок бумаги, на котором крупными буквами черным маркером был намалеван тот самый список. Через несколько секунд она убрала листок и объяснила, что нужно делать, чтобы спасти Лёху…