Чтение онлайн

Елена молча придвинула к Василию расписную касу с урюком и налила чай в его пиалу. Он физически чувствовал тягостность и ее молчания, и вежливых слов ее отца.

— Урюк местный, а изюм мы еще в Душанбе по дороге купили. То есть в Сталинабаде, — продолжал Клавдий Юльевич. — Там отличный базар, вы были, конечно? Я там купил и нас, и табакерку к нему — знаете, такая изящная тыквочка. Не приходилось нас пробовать?

— Нет, — ответил Василий. — Нас — это же наркотик, кажется?

— Если и наркотик, то очень легкий, не серьезнее табака. Да собственно, это и есть жевательный табак. Я вот жую иногда, знаете ли. Жара, горы, виноградные лозы и мудрый старик, жующий нас, сидя на суфе!

Делагард засмеялся — беспечно, по-детски. Но его смех почему-то показался Василию неприятным. Чтобы избавиться от этого ощущения, он сказал:

— Пиалы у вас красивые. Это вы тоже в Сталинабаде купили?

— Нет, пиалы я когда-то в Париже купил, в квартале Сен-Жермен. Там много лавочек, и товар в них встречается самый неожиданный. Мы посуду с собой привезли, — ответил Клавдий Юльевич. — У нас, знаете, есть такой специальный дорожный шкаф. Да-да, дорожный шкаф! — заметив удивленный взгляд Василия, подтвердил он. — Что-то вроде складня — боковые части закрываются внутрь, как ставни, и получается ящик, внутри которого посуда оказывается в совершенной безопасности. Мы уж сколько лет с этим шкафом путешествуем, и ничего не разбилось.

— Интересно придумано, — сказал Василий.

Это мой старший придумал, Игорь. И сделал тоже он. Он Тенишевское училище заканчивал. У нас в Петербурге, может быть, вы слышали, было такое учебное заведение. Юношей там учили, в числе прочего, ремеслу. Это ведь в каждой хорошей семье было положено, — объяснил Делагард, — чтобы человек умственного труда умел что-нибудь делать руками. Вот Игорь в пандан классической филологии и выучился на краснодеревщика.

Василий хотел спросить, где теперь его старший сын, но прежде чем он успел открыть рот, Елена сказала:

— Если интересно, Вася, пойдемте, я покажу вам шкаф. Дорожный шкаф, о котором говорил ее отец, стоял в средней комнате дома. Справа и слева, за занавесками, находилось еще две комнаты. Наверное, одна из них принадлежала Клавдию Юльевичу, другая Елене с мужем, а средняя была общей. Это было обычное жилье, такое же, как у всех здесь, в горах — камень, глина. Только стены были побелены, в отличие от большинства кишлачных домов. На полках большого деревянного шкафа, действительно, необычного, состоявшего из трех створок, стояли книги и посуда. Василий успел разглядеть тоненький сборник Северянина — в самом деле, точно такой, какой стоял на маминой полке…

— Игорь погиб в девятнадцатом году в Крыму, — глядя ему прямо в глаза серыми, вдруг похолодевшими глазами, сказала Елена. — Он воевал в частях генерала Врангеля. А Дима, наш младший, служил во флоте. Я надеюсь, он жив, во всяком случае, его эскадра успела уйти из Севастополя в Бизерту. Это в Африке, в Тунисе, — зачем-то добавила она.

— Клавдий Юльевич не знает? — тихо спросил Василий. — Про то, что ваш брат погиб?..

Он вспомнил, с какой гордостью говорил Делагард о своем сыне, который сделал такой прекрасный дорожный шкаф, и сердце у него тоскливо сжалось от сочувствия к этому человеку с ясным взглядом ребенка.

— Почему? Конечно, знает, — пожала плечами Елена. — И вам следует знать.

— Но я же не спрашивал, Лена, — пробормотал Василий. — Вам же, наверное…

Он хотел сказать, что ей, наверное, тяжело об этом вспоминать, — но не успел сказать.

— Если уж судьба нас свела, то вы должны отдавать себе отчет в том, что отношения с нами могут быть неполезны для вашей карьеры, — резко оборвала его Елена.

Когда она сказала «судьба нас свела», сердце у него дрогнуло и провалилось в такую пропасть, в которой было одно только счастье. Но она сразу произнесла эти холодные, лишь Для чужого человека предназначенные слова про карьеру — и счастье сразу кончилось.

— Извините. — пробормотал Василий. — Я вовсе не собирался вмешиваться в вашу жизнь.

И тут она улыбнулась снова, такой улыбкой, которой он никогда не видел на ее лице. И глаза сразу стали совсем другие — серые пронзительные лучи, которыми они минуту назад были расчерчены так холодно и отчужденно, превратились в нежные серебряные нити.

— Вы очень хороший человек, Вася, — сказала Елена. — Такой хороший! Я позабыла, что такие бывают, потому и говорю с вами вот так… Да разве я о том беспокоюсь, что вы вмешаетесь в нашу жизнь? Я о вас беспокоюсь, мальчик нежный, это ведь для вас может оказаться опасно поддерживать такие контакты. Видите, я уж и разговариваю их словами… Простите меня, Васенька, я не хотела вас обидеть!

— Вы меня не обидели, — с трудом, задыхаясь, проговорил он. Невозможно было говорить спокойно и внятно, глядя в ее серебряные глаза! — Лена, я так… Я люблю вас, вот в чем все дело, я так вас люблю, что вы все равно догадались бы, даже если бы я не сказал, и потому…

Он говорил эти торопливые, сбивчивые слова, хотя еще мгновенье назад не представлял, что сможет их произнести, хотя почему же не сможет, они ведь были у него внутри с той самой минуты, когда он ее увидел, там, на полустанке в Голодной степи, ну конечно, с первой минуты, он и представить не мог, что так в самом деле бывает, и он тогда подумал еще, что она похожа на античную богиню, но этот ее вздернутый нос смешной, и серебряные волосы, как облако, и…

И, не в силах больше думать о ней вот так, отдельно от себя, и вспоминать ее, видя перед собою, Василий обнял Елену и прижал к себе так сильно, что она тихо ахнула — от неожиданности или еще от чего-то; он не понял.

Он ожидал чего угодно — что она оттолкнет его, что презрительно пожмет плечами и, не оборачиваясь, выйдет из комнаты, что заплачет… Да ничего он не ожидал, у него было темно в глазах и сердце комом стояло в горле, не давая дышать! И уж точно не ожидал он, что Елена замрет в кольце его рук, а потом осторожно, с какой-то изумленной опаской, положит голову ему на плечо.

Она положила голову ему на плечо и замерла, словно слушая что-то. Он ничего не видел сквозь серебряное облако ее волос и ничего не хотел видеть. Все, чем была его жизнь — война, отчаяние от невозможности быть на этой войне, любовь, отчаяние от невозможности этой любви, и большие горы под простым синим небом, и одиночество. — все стало сейчас этим прозрачным сияющим облаком, и если бы он мог, то сам стал бы им тоже, стал бы весь, потому что не было в его жизни ничего дороже, чем эта женщина в его объятиях.