Чтение онлайн

И вспомнил.

Она была пристегнута на ремне брюк, наподобие пейджера.

Игорь Всеволодович внимательно взглянул на покойного – рации на ремне не было.

Потрясение миновало – дотронуться до трупа оказалось не так просто, как первый раз. Преодолевая страх и некоторое отвращение к смерти и к мертвому телу, присущее большинству людей, Игорь Всеволодович проверил ремень сзади, на спине и даже обшарил карманы брюк.

Тщетно.

Оставалось одно – добраться до поста на машине.

Поднявшись на ноги, Игорь Всеволодович неожиданно заметил небольшой предмет, зажатый в руке Морозова.

Он еще раз, стиснув зубы, преодолел себя, разжимая прохладные пальцы покойника.

В принципе, усилие оказалось ненапрасным – в руке Морозова была именно та рация.

Однако вывод, который сам собой напрашивался из этого обстоятельства, неожиданно поверг Непомнящего в шок.

Рация в руках Морозова напрочь опровергала версию о том, что с охраной говорил кто-то иной.

Следовательно, за три минуты до появления в доме Непомнящего он был жив, здоров и ничего не опасался, иначе, надо полагать, разговор с охраной был бы иным.

Но из этого с большой долей вероятности следовало, что убить его мог только один человек.

Игорь Всеволодович Непомнящий.

К тому же все основания для этого у него были.

Андрей Викторович Морозов предпринимал активные усилия, дабы взять под контроль всю торговлю антиквариатом в России.

Иными словами – отнять у Игоря Всеволодовича Непомнящего его дело.

Москва, 1988–1994 гг.

На самом деле все было не так уж плохо – и сначала, и потом.

Вот если бы между ними не затесался короткий отрезок времени и жизни!

Сначала – когда она жила себе припеваючи, не лучась счастьем, но и не зная бед, в ожидании отъезда куда-нибудь. Все равно куда. В любом случае будет лучше. И уж по крайней мере интереснее.

С Лемехом они вели размеренный образ здоровой светской жизни.

Иными словами, в выходные играли в теннис, зимой катались на лыжах в Бакуриани или Терсколе, летом грелись на Золотых песках, иногда проведывали родителей в их респектабельной европейской стране. Само собой, посещали модные премьеры и вернисажи. Иногда позволяли расслабиться с приятелями – все теми же, что окружали ее и его в юности, – загудеть на чьей-нибудь даче дня на два. А на третий – с утра – отправиться всей помятой компанией пить пиво на Арбат, в неизменные «Жигули».

Потом начались перемены, столь стремительные и радикальные, что Лиза, несмотря на то что была дамой умной, в большей даже степени, чем могла себе позволить красивая женщина, не всегда понимала природу происходящего. И уж тем более могла распознать причинно-следственные связи некоторых загадочных событий.

Год тогда стоял 1988-й – тотальная капитализация страны не обозначилась даже призраком, вьющимся над Россией, первые предприниматели-одиночки звались кооператорами, но чаще – по старинке – спекулянтами.

Словом, странная метаморфоза, случившаяся тогда со свекром, Елизавету несколько озадачила.

Во-первых, Лемех-старший зачастил в Москву.

Во-вторых, – и это было много важнее – человек менялся буквально на глазах.

Довольно крупный – если судить по должности – совслужащий, неплохо образованный, облаченный в приличный европейский костюм и вполне пристойные ботинки, он все равно казался Лизе провинциальным командированным. Инженером или бухгалтером небольшого завода где-нибудь в Урюпинске, робеющим в Москве уже от одного сознания того, что это столица. Особенно когда надевал шляпу.

К концу 1988 года командированный канул безвозвратно.

Растворился.

Возможно, как Мэри Поппинс, его унесли ветры перемен, но вероятнее всего, эти самые свежие ветры принесли нового Лемеха – спокойного, немногословного, уверенного в себе человека. К тому же не совсем обычного, ибо ему – это было видно невооруженным глазом, хотя свекор ни разу не обмолвился о грядущих переменах – известно нечто, сокрытое от большинства.

Однако несомненно важное.

Возможно, чрезвычайно важное.

Из числа тех событий, о которых дикторы программы «Время» сообщают стране, как правило, с каменными лицами.

В 1990-м Леня Лемех, всю сознательную жизнь существовавший исключительно по законам системы, совершил поступок, сравнимый разве что с добровольным выходом из рядов КПСС. Он уволился из Внешэкономбанка. С двумя другими, синхронно, как полагали, сошедшими с ума коллегами принялся за создание частного коммерческого банка. Одного из первых в СССР.

Лиза наблюдала за мужем с отстраненным вниманием, не беспокоилась и уж тем более не паниковала, хорошо понимая, что семейство Лемехов психическим заболеваниям не может быть подвержено по определению. Не та была генетическая организация, иная, проще говоря, порода.

Вопросов, впрочем, не задавала.

А муж не горел желанием посвящать ее в подробности происходящего, ограничивался общими малопонятными репликами.

Слава Богу, ее это не задевало нисколько, как и все, что было связано с ним.

В разгар семейного банковского строительства в Москву приехал отец Лизы.

Она любила отца, хотя не была приучена, да и не умела выражать эту любовь, как другие дети, потому что с раннего детства твердо знала: «Папа очень занят».

Всегда.

Вне зависимости от того, что происходило дома – мамин день рождения, первый звонок, выпускной бал у Лизы или даже смерть бабушки в Ленинграде.

Еще отцу не следовало задавать лишних вопросов. Впрочем, когда позволяло время, он подолгу говорил с дочерью о разном, не дожидаясь вопросов. За это Лиза была отцу благодарна. И прощала вечную занятость, замкнутость и даже то обстоятельство, что, встречаясь и расставаясь, они почти никогда не целовали друг друга.

Ни о чем не спросила она и теперь.

Отец неожиданно заговорил сам:

– Ну что, готова выступить в роли мадам Ротшильд?

– Почему – Ротшильд?

– Не знаю. Первый известный банкир, который пришел на ум – вот почему, наверное.