Антиквар
Шрифт:
Он не боялся и, пожалуй, не слишком обращал на это внимание.
Удручало другое – то же детское разочарование и горечь обманутой надежды. Не было в этом опасном, чудом устоявшем доме ничего таинственного и даже просто занимательного.
Убожество чужого, непонятного, но, очевидно, скудного, жалкого житья – вот что открылось ему внутри.
Самодельные этажерки, набитые потрепанными книгами.
Неструганые табуретки, такие же полки с унылой посудой.
Гнутые кастрюли, закопченные сковороды, дешевенькие вазочки с искусственными цветами.
Странная все же была блажь!
Захотелось – видите ли! – недополученных детских впечатлений. В тридцать девять лет, в центре Европы, раздавленной и порабощенной. В самом пекле сокрушительной войны.
Смешно.
Он едва увернулся от увесистого куска штукатурки и на секунду прикрыл глаза – следом посыпалась густая белая пыль.
А когда открыл – невольно вздрогнул и, пожалуй, впервые по-настоящему испугался.
Кто-то внимательно наблюдал за ним из полумрака небольшой ниши, заставленной глубоким обветшалым креслом.
Рука в тонкой кожаной перчатке привычно расстегивала кобуру, но голос несколько изменил Вильгельму фон Рихтгофену. Вместо привычного властного окрика прозвучал негромкий вопрос. Не слишком уверенный к тому же.
– Wer ist das hier? [37]
Ответа не последовало.
Впрочем, он уже и не ждал ответа. Чтобы прийти в себя, достаточно было секунды. Вильгельм фон Рихтгфен застегнул кобуру и усмехнулся. Правда, с некоторым облегчением.
37
Кто здесь? (нем.)
В глубине ниши висела картина – небольшое полотно без рамы.
Висела очень неудачно.
Солнечный свет едва проникал в узкий простенок – различить изображение было сложно.
Одно было ясно – портрет. Потому что глаза, устремленные на полковника, смотрели именно оттуда, с темного полотна.
Он протянул руку – снял со стены небольшой подрамник, висевший на большом ржавом гвозде. Облако пыли густым серым налетом покрыло светлое сукно шинели – фон Рихтгофен небрежно отряхнул лацканы, энергично дунул на холст и двинулся к свету, открытому – во всю стену – проему, выходящему прямо на улицу.
Оттуда за ним напряженно наблюдали штабной шофер и двое из полевой жандармерии.
Впрочем, полковник их не заметил.
Картину же рассматривал внимательно, со знанием дела – и чем дольше, тем более заинтересованно.
Некоторое время он напряженно всматривался в нижний угол полотна, надеясь разглядеть имя художника, и, не обнаружив, внимательно изучил обратную сторону холста – подписи не было и там.
Однако это мало что меняло – Вильгельм фон Рихтгофен обладал достаточной сумой знаний и опытом в области живописного искусства, чтобы, без оглядки на громкие имена, составить собственное мнение.
В данном случае оно было превосходным.
– Что ж, милая дама, – произнес он, обращаясь к портрету, – придется на некоторое время стать вашим рыцарем и спасти прекрасную незнакомку – если она, разумеется, не возражает…
Опасную зону он покидал не спеша и даже насвистывал что-то бравурное.
Портрет, однако, держал очень аккуратно и даже не поднял руки в ответном партийном приветствии, когда оба полевых жандарма дружно выкрикнули: «Heil, Gitler!»
Лишь небрежно кивнул головой.
И умчался на своем щегольском Мeibach, подняв клубы густой пыли.
Жандармы некоторое время молчали. Но позже тот, который не хотел пускать полковника в дом, заметил неожиданно зло:
– Судя по всему, этот Oberst – большая шишка… – Он не закончил фразы, но угрюмое сопение сказало напарнику много больше слов.
– Однако ж не погнушался дешевой картинкой. Ты это хотел сказать, Курт?
– Ничего я не хотел… – Курт насупился и засопел еще громче.
– Вот и правильно, старина. На нашем месте лучше ничего не видеть и тем более ничего не говорить.
Короткий эпизод – песчинка в кровавом урагане войны – был исчерпан.
Полковник генерального штаба Wehrmacht барон Вильгельм фон Рихтгофен, разумеется, не мог знать, как спасенный им портрет появился в разрушенном доме. Между прочим, в самый канун войны.
В феврале 1941-го из Москвы прибыл для прохождения службы молодой оперуполномоченный НКВД Николай Щербаков с женой Ниной. А в июле, когда немецкие танки стояли на подступах к городу, выполняя задание командования, лейтенант Щербаков ушел в леса создавать партизанский отряд. И жена Нина ушла с ним, потому что оставаться в оккупированном городе супруге оперуполномоченного НКВД было никак нельзя. А квартирка со всем нехитрым имуществом осталась.
Разумеется, это было совершенно не важно для полковника фон Рихтгофена.
Точно так же, как людям, обладавшим портретом после него, не было никакой нужды знать, что потомок старинного прусского рода Вильгельм фон Рихтгофен никогда не воспринимал всерьез бесноватого ефрейтора, чудом захватившего власть в его стране.
Воевал исключительно в силу фамильных традиций.
И еще из упрямства – стремясь доказать отцу, не желавшему знаться с наци, что живет своей жизнью.
Потому волен принимать любые решения.
И служить кому вздумается.
В феврале 1944-го барон Рихтгофен оказался среди заговорщиков, решивших наконец избавить мир от зарвавшегося маньяка.
И был расстрелян в апреле – когда в лазурном небе Берлина, как майские жуки, с ревом кружили советские бомбардировщики.
Судьбы портрета эти трагические обстоятельства не коснулись нисколько.
Тремя годами раньше он был передан реставраторам, оправлен в подобающий багет, а после занял достойное место в картинной галерее небольшого замка под Мекленбургом, принадлежащего Рихтгофенам с незапамятных времен.