Чтение онлайн

– В частности, – замечаю я.

– Что?

– Я говорю, ваше ведомство, в частности, занято и этим. Не только этим, я хочу сказать.

Михаил Михайлович морщится.

– Напрасно вы так… Между прочим, если бы не усилия спецслужб, количество терактов возросло бы, по разным оценкам экспертов, раз в десять. Вы представляете, что это такое? Взрывающиеся трамваи… взлетающие на воздух магазины… школы… кинотеатры… Большую часть мы предотвращаем. Это факт. Теперь скажите, что значит – предотвратить теракт? Да всего лишь иметь информацию, что он готовится! Три правдивых слова – и жизнь продолжается! Дети учатся.

Хозяйки выбирают петрушку посвежее. Влюбленные пробираются к последнему ряду… Вот так, господа. Всего три слова! Помните, была такая игра? “Что, где, когда”? Вот и у нас похоже: где, когда, кто…

Михаил Михайлович замолкает, как будто подбирая верные слова, и грустно разводит руками.

– Я предвосхищу ваши вопросы. Мне кажется, что они уже вертятся на языке. Да, господа. К сожалению, правила игры таковы, что та сторона, что позволит себе благородство, немедленно проигрывает.

Даже не благородство, нет, господа. Какое уж там благородство, хе-хе… что вы!.. Всего лишь непозволительную роскошь быть хоть на йоту выше той бесконечной низости, с которой нам приходится иметь дело… А ведь мы не хотим проигрывать. Потому что за нами – вы. И именно ради вас мы готовы на все. Да, господа, на все. Подлог, обман, насилие, психотропные средства, пытки – это детские шалости в сравнении с тем, на что нам порой приходится идти… Да, господа.

Когда речь идет о жизнях ни в чем неповинных людей, вопросы абстрактной чести отступают так далеко!.. что вы!..

Молчим. Тельцов постукивает пальцем по спичечному коробку. Звук гулкий. Уж лучше б закурил, что ли…

– В чью же голову пришла эта светлая идея? – спрашиваю я.

– Какая?

– С которой вы к нам явились. Использовать аниматоров для получения информации о террористах.

– Вот видите! – торжественно кивает Михаил Михайлович. – Я же говорю: далеко пойдете.

– Далеко ходят те, кто угадывает неочевидное.

– Ну допустим, мне, – говорит он.

– Жаль. Вы кажетесь умней, чем на самом деле.

Михаил Михайлович оскорбленно вскидывает голову. Давай-давай.

Оскорбляйся. Не люблю я вас, сволочей. У меня три поколения предков в ваших мясорубках побывало. С переменным, так сказать, успехом. Все эти ваши ЧК, НКВД, МГБ, КГБ, ФАБО – да у меня от одного звука горло перехватывает!

– Я бы попросил выбирать выражения, – холодно тянет сей рыцарь плаща и кинжала.

– Так я же и выбираю, – удивляюсь я. – Я ведь и выбрал! Чудная, чудная идея, Михал Михалыч! А вот, к примеру, полезные ископаемые аниматорами искать – не возникала мысль? Или еще с другими галактиками связываться, а? Что? Очень хорошо было бы!

– Сергей Александрович! – укоризненно гудит Тельцов.

Я отмахиваюсь.

– Неужели вы не отдаете себе отчета, что это все фикция?

– Что – фикция? – скрипит Михаил Михайлович.

– Да все, в общем-то, что связано с нашим делом – это фикция.

Аниматор не умеет читать мысли – тем более в мертвых телах, где их полагаю, нет. Аниматор сам по себе не может получить никаких сведений о человеке – ни о мертвом, ни о живом. Для чего перед началом сеанса ему нужен информатор? Именно для того, чтобы вытрясти из него хоть какие-нибудь сведения о покойном. Все остальное – дело воображения. Чтобы сработал эффект ноолюминесценции, как уже отмечалось, не разгаданный пока еще наукой, нужны три составляющие – тело, неизвестным нам образом несущее на себе отпечаток разумной жизни, фриквенс-излучение и, наконец, воображение аниматора.

Воображение! Он всего лишь пытается наполнить собственную душу возможными некогда чувствами другого. Чувствами, а не знаниями! И даже если аниматору это удается, никто не знает, испытывал ли их человек на самом деле. Потому что очень вероятно, что аниматор все это придумал! Скорее всего, понимаете? В состоянии свойственного ему профессионального транса, без которого в колбе ни черта не загорится!

– Да, Михал Михалыч, – неуверенно тянет Тельцов, – Сергей

Александрович прав… Это более имеет отношение к искусству, знаете ли… все очень неточно… быть может, когда наука выйдет на…

– Вы, господа, довольно путано все излагаете, – сухо говорит Михаил

Михайлович, поднимаясь. – Но суть вашего к нам отношения я понял.

Дверь распахивается, и громила в плоховато сидящем костюме встает спиной к косяку, пощелкивая быстрыми взглядами то в кабинет, то вдоль по коридору.

Михаил Михайлович перешагивает порог и бросает, полуобернувшись:

– Прощайте, господа. Может быть, мы еще вернемся к этому разговору.

Анамнез 3. Салах Маджидов, 17 лет

Честно сказать, он не допускал мысли, что люди и в самом деле что-то чувствуют и именно то, что они чувствуют, заставляет их вести себя так, а не иначе. Сам про себя он знал точно: никаких чувств нет.

Есть только желание как можно реже испытывать боль, голод и жажду.

Да еще вести себя соответственно ситуации, чтобы не выглядеть дураком и не прошляпить возможность того, о чем уже сказано.

Потому он и не верил учителю, когда тот рассказывал о чувствах истинно верующего. Конечно, приходилось напускать серьезный вид, согласно кивать, а то еще радостно удивляться, восклицать “Ай,

Алла!” и качать головой, как будто в ошеломлении от яркости прояснившихся истин. Учеба в школе стоила того: рано утром давали горячее молоко с хлебом, ближе к полудню старый Усама приносил в класс лепешки и сыр, а под вечер из кухни тянуло благоуханием настоящего варева: то гороховой похлебки (Усама щедро бросал в каждую миску горсть мелко нарезанного лука и петрушки), то капустной, а то, бывало, сладкой шурпы, от острого запаха которой у

Салаха кружилась голова. Вдобавок и хлеба можно было брать сколько влезет, а на ночь полагался стакан кислого молока и яблоко. Конечно,

Салах слышал (хоть тогда и не мог вообразить), что богатые люди каждодневно едят именно так и с их стола не сходят ни лепешки, ни сыр, ни кислое молоко, ни похлебка с луком, ни даже яблоки; но чтобы на него самого обрушилась блаженная тяжесть подобного рациона – это ему и не снилось. Как жили до смерти матери, он не помнил. Вроде был более или менее сыт, а чем – кто теперь скажет. Года в четыре его взяла бабка Зита, и, как теперь припоминалось, стало совсем не до разносолов. Когда бабка Зита тоже умерла, ему еще не было девяти, и сначала он прибился к лагерю беженцев на южной окраине городка. Там было неплохо, совсем неплохо. Тамошние пацаны его приняли, и он вместе с ними совершал регулярные ночные набеги на городские палисадники, набивая пузо кислым виноградом и жердёлами до барабанной тугости. Года через три – он к тому времени подрос, стал совсем взрослым и никому не давал спуску, не то что прежде – жизнь пошатнулась, прежние беженцы куда-то стали переезжать, а новые его не признавали за своего. Тогда он переселился под дощатую эстраду в городском парке и бытовал, кое-как пропитываясь мелким воровством и подаянием. Тут его приметил Жирный Карбос, и Салах стал жить при базарной чайной, отрабатывая метлой и нескончаемыми побегушками черствую лепешку и пиалу опивок; бывало, правда, перепадала горсть жирного риса из чьих-нибудь объедков, а то и огрызок бараньего хряща. Но не каждый день, далеко не каждый…