Чтение онлайн

Прошло три месяца после их возвращения в Англию. От спокойной и благополучной жизни Тася просто расцвела. Они продолжали жить в Лондоне, чтобы Люк мог заниматься своими делами. Впервые в жизни Тася была по-настоящему счастлива – не так, как раньше, короткими вспышками чувств, а более прочно: ее счастье было похоже на ровное яркое пламя, согревавшее ее изнутри. Каким чудом было просыпаться каждое утро рядом с Люком и знать, что он принадлежит ей! Он был для нее всем на свете: иногда вел себя с ней по-отцовски, иногда просто дьявольски, иногда нежно, как юноша, влюбленный впервые в жизни. Он и поддразнивал ее, и ухаживал за ней с пылкой страстью. По мере того как шло время и Тасина беременность становилась все более заметной. Люк все сильнее восторгался происходившими в ней переменами. Они буквально завораживали его.

Иногда, не обращая внимания на смех и легкие протесты, он раздевал Тасю среди дня, чтобы полюбоваться ее расцветшим телом. Он проводил рукой по обнаженной округлости ее живота с таким благоговением, словно это было потрясающее произведение искусства.

– Никогда я не видел ничего прекраснее, – сказал он однажды утром, восхищаясь уже сильно заметной выпуклостью.

– У нас будет мальчик, – объявила она.

– Это не имеет значения, – откликнулся Люк, покрывая поцелуями нежную кожу ее живота. – Хоть мальчик, хоть девочка… Они же будут частью тебя.

– И тебя, – добавила она, ероша ему волосы.

Мода на платья с завышенной талией позволяла Тасе скрывать свое положение, и она бывала на приемах, ходила в театр, посещала различные светские развлечения. Позже, когда живот ее станет совсем большим и никакие свободные платья и шелковые шали его не скроют, правила приличия потребуют, чтобы она сидела дома.

– Вы такая тоненькая, что, по-моему, ничего не будет заметно еще очень долго, – предсказывала миссис Наггз, и Тася очень надеялась, что она окажется права. После детства и юности, проведенных в заточении – сначала в девичьей, потом в тюрьме, – она намеревалась вовсю наслаждаться свободой.

А пока она усердно старалась подружиться с другими молодыми женщинами, участвуя в благотворительных концертах и выполняя светские обязанности жены Люка. Наконец ей удалось расшевелить Эмму и подтолкнуть ее к дружбе с девочками-сверстницами. Эмма переросла свою застенчивость, и ее стали радовать детские праздники. Когда же наступил первый день ее первых месячных, день, которого она ждала с таким страхом, она сообщила об этом Тасе с какой-то смесью смущения и гордости.

– Теперь я не смогу больше играть в куклы? – с тревогой спросила она и с облегчением вздохнула, когда Тася уверила ее, что сможет.

Осень пришла в Англию с бодрящим холодом и разноцветьем листьев. В один из осенних дней в Англию прибыл корабль из России с множеством ящиков и сундуков. Алисия Эшборн приехала помочь Тасе их распаковать.

– Это подарки от мамы. – Тася сидела на диване, читая письмо от матери, пока Алисия и Эмма извлекали из ящиков настоящие сокровища.

Тася была счастлива, узнав, что вся история закончилась благополучно и никаких последствий для Марии Петровны бегство дочери не имело. Благодаря умело розданным Николаем взяткам Марию Петровну допрашивали очень коротко и быстро отпустили. С тех пор госпожа Каптерева дома занималась тем, что собирала для Таси самые ценные фамильные реликвии. Женщины достали из ящиков драгоценный фарфор и хрусталь, несколько старинных икон, кружевную крестильную рубашечку, серебряные подстаканники, украшенные драгоценными камнями.

Крики восторга зазвенели в комнате при виде серебряного самовара.

– Думаю, он из Тулы, – проговорила Алисия, вглядываясь в хитроумную гравировку. – Лучшие самовары делаются в Туле.

– Если бы у нас был еще и настоящий чай для заварки, – пожаловалась Тася.

Эмма удивленно посмотрела на нее:

– Белль-мер, а разве английский чай не самый лучший?

– Нет, что ты! Русские заваривают самый дорогой чай, китайский, караванный, – мечтательно отвечала Тася. – У него более тонкий аромат, и он вкуснее всех других чаев. В России многие любят его пить, потягивая через кусочек сахара, который держат во рту, придерживая языком у передних зубов.

– Как странно! – воскликнула Эмма, с огромным интересом разглядывая самовар.

Алисия вытащила отрез таинственно мерцающего золотого русского кружева и поднесла его к свету.

– Что еще пишет Мария Петровна?

Тася перевернула страницу и продолжала читать.

– Ox! – слабо вскрикнула она, и руки ее задрожали.

Настороженные этой странной ноткой в ее голосе, Алисия и Эмма внимательно посмотрели на нее.

– В чем дело? – спросила Алисия.

Тася, не отрывая глаз от тонкого листка, медленно рассказала:

– Граф Щуровский недавно найден мертвым в своем дворце. Maman пишет, что он умер от яда и все считают это самоубийством. – Голос Таси звучал все тише и под конец стих совсем. Она обменялась сумрачными взглядами с Алисией. Тася не сомневалась: смерть Щуровского – это месть Николая за убийство брата. Тася вернулась к письму:

– «Государь очень расстроен, на его здоровье и состояние духа очень повлияла эта утрата. Он ушел в себя, а все министры и высокопоставленные чиновники передрались в борьбе за власть».

– Она что-нибудь пишет о князе Ангеловском? – поинтересовалась Алисия.

Тася кивнула, сдвинув брови.

– «Николая подозревают в предательских действиях, – читала она. – Его арестовали и уже много недель держат в заключении и допрашивают. Ходят слухи, что вскоре его могут выслать. Если он еще жив».

– Почему? Что они с ним сделали? – полюбопытствовала Эмма.

В комнате воцарилось тяжелое молчание.

– Они не просто задают вопросы. Дело гораздо хуже, тихо проговорила Алисия. – Бедный Николай! Такой судьбы я и худшему врагу не пожелаю.

Тася замолчала, думая о жутких пытках, о которых шептались в Санкт-Петербурге: с их помощью «развязывали языки» у врагов государства и наказывали непокорных. Как орудие пытки наиболее часто использовался кнут. Опытный палач мог рассечь тело до кости, а ведь кнут сочетали с раскаленным железом и другими изощренными орудиями пытки. Боль, которую они причиняли, могла свести с ума. Что сделали они с Николаем, насколько тяжело он искалечен?

От этих мыслей все удовольствие от подарков матери пропало, Тасю затопила щемящая сердце жалость.