Андрейка
Шрифт:
– Повезем на лесовозе в больницу, - решает Димка-бригадир.
– Правильно, - подтверждает Талип, - как боевого командира, повезем.
Ребята уходят снаряжать лесовоз.
С рассветом все готово. На лесовоз положили четыре тринадцатиметровых "свечи" (и как только подняли - ведь лиственница!). Собрали матрасы, подушки, одеяла, расстелили на бревнах. Вынесли и уложили меня.
– Закапывать повезем, да?
– смеются.
Парни уселись на лафет, укутывают, подтыкают одеяла, чтобы не поддувало. Андрей не отстает.
Больница как больница. Длинный барак, по обе стороны коридора палаты. Верхнюю одежду оставляют в раздевалке, а в пиджаках и шапках идут в палату. Меня несут. Андрей не отстает.
– Не дам ногу деду отрезать, кусаться буду.
– А я деду укол сделаю, - говорит врач.
Ребята оттаскивают Андрея, а то наговорит бог знает что.
На другой день слышу в коридоре шум. Влетает Андрей. Обнял меня, щекочет бороду:
– Ты живой, хорошо!
Потом Андрей задумывается.
– Ты о чем, Андрей?
– Да так. Лесной я, дед, дикий, да? Талип говорит - я дикий, раз обругал врача.
Заходит врач (я уже ей рассказал про Андрея и извинился за него), Андрей заслоняет меня и сжимает острые кулачки. Нина Николаевна отступает и говорит ласково:
– Андрюша, давай знакомиться, ты ведь хороший мальчик.
– Не буду.
– Отчего же не будешь?
– Так, ты ехидная.
Нина Николаевна рассмеялась и сразу посерьезнела.
– Отдайте мне мальчика.
– Берите, если пойдет, - и в шутку подталкиваю Андрея.
Упирается:
– Ты, че, дед?
Я прижимаю пацана к себе.
Нет, не умею я разговаривать с детьми. Не могу даже Андрею объяснить, почему плачут в печи сырые дрова.
– Они же плачут. Я же слышу, а ты не слышишь. Как-то тоненько. Ты оглох, дед, да?
В субботу Славка и Талип вваливаются в палату. Вот не ждал. Я уже двигаюсь вовсю. Талип сует мне телеграмму.
– Дед, бригадиршу встречать надо из Москвы, - говорит он.
На шум заходит врач Нина Николаевна.
– Шапки-то хоть бы сняли, - говорит она.
Талип стаскивает с головы треух, обращается к ней:
– Дохтур, обратно потащим деда?
– Ох ты нехристь!
– смеется Нина Николаевна.
– Даже очень верный, - отвечает Талип.
Славка помогает мне надеть валенки и шубу.
Мы прощаемся с доктором, с няней - пожилой, ласковой женщиной.
Когда подъехали к палатке, вертолет уже ввинчивался в небо.
Славка помахал ему рукавицей. На площадке величиной с футбольное поле толпились люди. Чувствовалось оживление. По случаю гостьи был накрыт стол.
Димкина жена в короткой юбке и ботинках жалась к печке и удивлялась, как мы живем.
А ребята рады, не знают, куда и посадить гостью. Наперебой ухаживают, расспрашивают. Андрюха тянется ко мне, исподлобья взглядывает на незнакомую тетю.
Около печи сегодня двое дежурных, и нет отбоя от помощников. На первое лапша с глухариными потрохами, на закуску маслята. Запахи - аромат лесной. Над всем колдует Талип.
– Остатки сладки, - прищелкивает он языком и обжаренные грибы ставит ножками в мясной фарш со сливочным маслом и всякими специями.
Грибы стоят в фарше, свеженькие, матрешками. Сохраняет грибы Талип по своему рецепту. Собирает маслята один к одному, ни одного переростка. Чистит. Разогревает до кипения подсолнечное масло и бросает в него грибы. Когда они зарумянятся, укладывает их в стеклянную банку и заливает сливочным маслом. Перед употреблением отваривает. Мясо глухаря или курицы пропускает через мясорубку, фарш заливает крепким со специями отваром, размешивает и ставит грибы в этот фарш. Закуска готова.
Зайца Талип готовит тоже не просто. Отмачивает его в воде, потроха обжаривает с луком, добавляет перец, лавровый лист, мелко нарезанную морковь, картошку, лук, все это перемешивает и начиняет зайца. Потом кладет его в жаровню на спинку, сверху прикрывает в два ряда нарезанной очищенной картошкой, подливает на дно немного воды, плотно закрывает крышкой и ставит на вольный жар. Как только картошка готова, все можно подавать на стол. К зайцу годится мороженая брусника, а еще хорошо запивать его соком из жимолости.
За обедом настроение приподнятое. Разговоров за столом не оберешься. Всем интересно знать, что там, на материке. Каждый старается обратить на себя внимание - сказывается присутствие женщины. Галя тоже смеется, и мне кажется - чересчур громко. Наконец она замечает притихшего Андрея.
– Мальчик Андрюша, - говорит Галя, - иди ко мне. Пойдешь к нам в дети?
Андрей жмется ко мне. Так уж сразу и в дети. Что-то мне в этой Галке не нравится, а что - сам не пойму.
Выхожу на улицу.
– Ты куда, дед?
– увязывается Андрей.
– Я с тобой.
– Хочу подышать.
– А я тогда в танк залезу, ладно?
– Ладно.
И Андрей полез в вездеход.
Солнце уже скатывалось по щербатой гриве хребта. Вот и упало между гольцами. Сиреневые тени на снегу почернели. По угорью под самым небом шагают опоры высоковольтной линии - в прошлом году их не было. Наледь лежит неостывшей стопкой блинов. Парит.
Вдохнул глубоко. У меня такое ощущение, будто я барахтаюсь в стремительном потоке. И мне вспомнилось, как эвенки выбраковывают собак; бросают щенков в воду: выплыл - годится, утонул - не жалеют.
Справа от меня вдруг показалось светило. Луна? Откуда? Сворачиваю на свет. Подхожу. Прожектор и наша палатка. Наверно, Славка развернул и включил его. Лыжи, воткнутые в снег, стоят вопросительными знаками. Вхожу. Вот черти, почти все как ни в чем не бывало спят. Только Талип что-то строгает около печки да Славка сидит. Славка ставит на стол кусок теплой оленины, чайник, соль в изоляторе.
– Подождали бы еще час - пошли бы искать, - говорит он.
Кто-то сильно захрапел. Талип посвистел, перевернул спящего на бок.