Анархисты
Шрифт:
Отца Евмения это чувство отпустило, только когда он уже поднимался, крестясь, на веранду старого доктора. Дубровин, отпирая дверь, зевал ужасно, а войдя, вдруг оживился, потер руки и стал собирать на стол, приговаривая: «Проклятый лес, проклятая осень, разве возможно добро в таком климате? А? Я вас, батюшка, спрашиваю… Разве можно в таком климате душе без рюмочки, разве можно ее, родимую, не призреть – не смягчить, не отогреть?»
XXXIX
Соломин с Катей подвезли Ирину Владимировну и вернулись домой. Соломин разжег камин и устроился возле него с литровой бутылкой виски. Катя вышла из ванной в столовую, затягивая поясок халата. Он оглянулся и показал ей бутылку:
– Будешь?
– Давай, – сказала Катя и, устроившись рядом на мохнатом ковре, приняла из его рук стакан.
Себе Соломин налил до краев и сосредоточенно выпил залпом. Катя посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала. Соломин налил еще и выпил.
– Чего творишь? – спросила Катя.
– Ты же не даешь мне своего зелья, так я решил, что пить буду, чтобы спиться, – сказал Соломин, уже затяжелев от хмеля.
– Солнце мое, ты же не умеешь пить!..
– Кто тебе сказал? Я научусь. – Соломин стал снова наполнять стакан.
– Хорош, дядя!.. – прикрикнула на него Катя. – Натяни вожжи!
– Тпрруу… – пьяно засмеялся Соломин и потянул невидимые вожжи, держа в руке стакан.
В окно кто-то постучал, и раздался заглушенный стеклом крик Ирины Владимировны: «Молодежь, не спите?»
Катя впустила учительницу.
– А мне не спится что-то, – сказала та, разуваясь у порога, – решила вас настигнуть. Может, посидим, согреемся?
– Да тут один уже согрелся, – сказала Катя, кивнув на камин.
Ирина Владимировна оглядела комнату и взглянула на повесившего голову Соломина.
– Что ж закручинился, казак? – спросила она, заметив ополовиненную бутылку.
И тут к горлу Соломина подступила судорога. Он поставил стакан на пол и, сдерживая рвотный позыв, попытался встать.
– А-а-а-а, – застонал он. – А-а-а-а…
Попробовал удержаться и схватился за горло, но тошнота разрывала ему грудь и голову, и второй рукой он зажал себе рот.
«Господи, даже напиться не могу, – подумал он с испугом. – Какой позор…». Он боялся пошевелиться, чтобы не стошнило на ковер, но ему становилось все хуже, правая рука его судорожно шарила по ковру в поисках стакана. Он заметил, что у Кати выражение гадливости сменилось озабоченностью и она куда-то исчезла.
«Как же совестно, как смешно, – думал он, чувствуя, как холодеет от дурноты лицо. – Стыд и срам! Куда ж я… не зная броду…»
Катя возникла с тазиком и подставила ему под подбородок; он не решался отнять руку, ему было стыдно, но вот блеснула кружка, и он сделал глоток, чтобы тут же опорожниться в тазик, однако легче не стало… Вот вода пролилась за шиворот и потекла под рубашкой, он снова глотнул из кружки и снова разрядился, но уже мимо, на ковер; вот Катя потянула за руку и помогла встать, чтобы отвести в ванную, и там ноги его подкосились, и он, опустившись на колени, прижался щекой к холодному борту ванны.
– Пей, пей, герой, – говорила Катя. – Ничего, бывает, попьешь водички, прополощешься, как рукой снимет. Пей, пока в кровь не вошло…
– Все хорошо… – сказал Соломин, размазывая губы по эмали. – Уйди. Прошу. Мне стыдно.
– Что мне, всю ночь над тобой стоять? Пей, глотай. – Она открыла кран с холодной водой.
– Не волнуйся, милая. – Ирина Владимировна присела на край ванны и погладила Соломина по голове. – С кем не бывает, это даже хорошо, что такой нежный. Мой бы так! Не дождешься от моего космонавта прояснения. Сколько бы ни выпил, все как в бездну, безвозвратно. Давай-ка лучше пойдем отсюда, не будем мешать, дело это интимное; а мы лучше поговорим с тобой.
– Не стану я говорить, – сказала Катя, выходя из ванной и прислушиваясь к стонам Соломина. – Не время.
Наконец шум воды в ванной стал перемежаться жуткими звуками: Соломина выворачивало наизнанку, и он стонал от слабости.
Когда всё закончилось, Соломин стал мыть ванну.
«Что ж теперь мне делать? – думал он. – Позорище какое, как я был гадок и мерзок. Спрятаться, с глаз долой… Впрочем, надо держать удар…»
Он умылся, почистил зубы, посмотрел в зеркало и, радуясь чувству легкости, вышел из ванной.
– Простите великодушно, немного не рассчитал, – произнес и осекся. В гостиной никого не было, а на галерее был зажжен свет и за стеклом в плетеных креслах сидели Катя и учительница. – А вот и я, – сказал он, выходя на галерею; ему стало больно, когда он заметил, что Катя не глядит на него и выражение ее лица исполнено беспощадного равнодушия. – Что-то мне как-то вдруг нехорошо сделалось, наверное, отравился чем-нибудь в обед…
– Оклемался? – сказала приветливо Ирина Владимировна. – А мы тут полуночничаем.
– Спать пора, – сказала Катя.
– Всё, всё, всё, – подхватилась Ирина Владимировна. – Ухожу, ухожу…
Проводив учительницу, Катя налила себе виски и, выпив залпом, понемногу разговорилась с Соломиным. Здесь, на защищенной от ветра галерее, горел и грел раскаленный газовый зонтик; высокая луна, отчетливо пробивавшаяся из-за облаков, мертвенно освещала черный сад внизу, далекие холмы за ним, и у самого горизонта, где уже виднелось чистое небо с перистыми засеребренными облаками, блестел стальной изгиб реки. На галерее были расставлены на полу эскизы, которые сейчас своей яркостью, летними цветами и просторами согревали взгляд. Катя стала рассматривать их, и Соломин следил за ней, пытаясь по тому, как долго она останавливалась на той или иной картине, догадаться о ее впечатлении.
– Тебе что-то нравится? – спросил он.
– Вот пруд этот с мостиком и кувшинками ничего. Люблю кувшинки.
– Они медом пахнут, я тебе сорву непременно, – отвечал растроганный Соломин.
– Медом?
– Сладко пахнут, такие ароматные, что даже осы на них садятся, чтобы полакомиться нектаром. – Соломин замер от желания, вдруг охватившего его, когда Катя закурила и, выпустив дым, посмотрела на луну. Пряди дыма потянулись над ней, и с ними вместе поплыл лунный свет, а в потемневших глазах ее зажегся черный огонь.