Чтение онлайн

Я была уверена: брат уже выстраивал в голове самые низкие измышления о моей 'связи с грузином'. Думал бог знает что об Отари. Предвкушал, как будет с ехидной усмешечкой излагать свои мысли родителям. Но отказаться от угощения он не мог. Его ждал шикарный стол и возможность отложить бутерброд с колбасой на завтрак. Прибыль, с одной стороны, с другой - экономия!

Надо было видеть, как обрадовался Отари, когда Саша согласился! Для грузина любая трапеза в компании родных и друзей, да еще с любимой женщиной - праздник. За столом Отари что-то оживленно рассказывал, шутил. Брат сначала сидел со своей вечной настороженной ухмылкой, но уже через полчаса, сытый и хмельной, благодушно улыбался. Отари был доволен: брата любимой девушки угостил! Но еще больше была довольна я. Потому что услышала от брата то, что хотела. Когда Отари вышел курить, я сказала:

– Он у меня поживет, пока родители не приедут.

Саша как раз нацепил на вилку самый крупный кусок чахохбили. И уже косился на полный бокал вина. Ему было не до меня.

– Да какая мне разница! Делай, что хочешь!

Я облегченно вздохнула. И подумала: 'Если бы не грузинское гостеприимство, неизвестно, как бы все обернулось...'

Саша стал у нас постоянным гостем. Когда мы ужинали дома, обязательно звали брата. На этом настоял Отари. Вот такая сложилась у нас семейная традиция!

***

В тот июль мы с Отари жили весело и беспечно. Гуляли по Москве, обедали в лучших ресторанах, ели мороженое и танцевали в кафе 'Метелица'. Но этим наши развлечения не ограничивались. Я с удивлением обнаружила, что к искусству Отари испытывает ничуть не меньший интерес, чем к предприятиям общепита. Почти каждый день мы ходили в кино, театр или на концерт. Программа наших культурных мероприятий была весьма насыщенной! Казалось, Отари старается возместить упущенное им за годы пребывания в тюрьмах. Жадно удовлетворяет 'культурный голод'. 'Как странно, - думала я.
– Ведь сколько интеллигентных, образованных людей в этом не нуждаются! А у выходца из Сабуртало, грузина-вора - душа просит!'

Грузины - народ амбициозный. Им все самое лучшее подавай! Отари доставал билеты только на премьеры или самые нашумевшие спектакли и концертные программы. При этом он напрочь забывал, что означает слово 'невозможно'. Например, в то время уже набрала бешеную популярность группа 'Машина времени'. Отари был не в восторге от песен Макаревича, но знал, что мне они очень нравятся. Однажды группа решила дать выступление в доме культуры издательства 'Правда'. Отари попытался купить билеты в кассе, но не успел: их расхватали мгновенно. Тогда он поехал к одному знакомому, известному московскому музыканту. Тот развел руками:

– Как я тебе помогу? Здесь на уровне директора ДК решать надо!

– Так познакомь! Люди всегда друг с другом договорятся!

Отари понял, что дело серьезное, и с директором долгих бесед не вел: просто заплатил ему огромные деньги. Зато на концерте 'Машины времени' мы сидели на лучших местах!

А однажды он купил билеты на премьеру балета 'Щелкунчик' в Большом театре! Я тут же вспомнила походы родителей на концерты классической музыки и потащила Отари в магазин. Там мы купили для него элегантный серый костюм - точно такой, в каком отец обычно приобщался к высокой культуре. А я надела мамино бархатное платье. Когда мы с Отари чинно вошли в Большой театр и отразились в зеркалах фойе, я шепнула:

– Мы такие же эффектные, как папа с мамой! Они в консерваторию любят вместе ходить!

Я держала Отари под руку и ощущала себя взрослой, красивой, любящей и любимой женщиной! Жизнь состоялась!

Чаще всего мы, конечно, бывали в кино. Здесь Отари на премьеры не рвался. Он любил уже известные, серьезные, драматические фильмы - о перипетиях жизни, о войне: 'Дорогой мой человек', 'Отец солдата', 'Летят журавли', 'Судьба человека'... Эти знаменитые картины 50-60-х годов часто демонстрировались в кинотеатре повторного фильма. Располагался он совсем недалеко от моего дома: на углу улицы Герцена и Суворовского бульвара, ныне Никитского. Поэтому порой мы брали билеты сразу на два сеанса - дневной и вечерний!

Отари оказался очень чувствительным зрителем. Не сентиментальным, а именно чувствительным: остро сопереживал героям, особенно если это были дети. Ему полюбился фильм 'Сережа' - о пятилетнем мальчике, который чувствует себя в семье с новым папой одиноким и заброшенным. Мы смотрели его неоднократно. И всякий раз, когда на экране Сережа плакал и кричал уезжающему в какие-то Холмогоры отчиму: 'Коростелёв, родной мой, миленький! Я тебя очень прошу, ну, пожалуйста, возьми меня с собой!' - у Отари на глаза наворачивались слезы.

Я его понимала. Он рос, по существу, сиротой. Отца, вечно пропадавшего в тюрьмах, почти не знал. Мать его бросила. Наверное, маленький Отари скучал по ней... 'Я тебя очень прошу, ну, пожалуйста, возьми меня с собой!' Кто знает, сколько раз он засыпал, утыкаясь в мокрую от слез подушку...

Иногда мы ходили в гости. Отари имел много знакомых в столичной грузинской общине. А надо сказать, что в ней всегда тесно переплетались светские и криминальные связи. Если вор, катала, налетчик и актер, певец, композитор были грузинами, то ничто не мешало им свести тесную дружбу. Для Отари покровительство Тристана и авторитет 'правильного вора' открывали двери в самые известные московские дома. Правда, он не любил ходить со мной по гостям.

– Я там тебя теряю, - говорил он.
– То с одним поговорить надо, то с другим... А тебя вроде и нет рядом!

Только один раз он не пожалел, что зашел со мной к кому-то на огонек. Мы застали в компании Владимира Высоцкого. Он сидел за столом с гитарой в руках, уже собирался уходить, но его дружно удерживали:

– Володя, спой еще одну песню! На посошок!

– На посошок обычно рюмку наливают, - усмехнувшись, сказал он. Я с удовольствием узнала неповторимое звучание его хриплого низкого голоса. Мы с Отари часто слушали магнитофонные записи песен Высоцкого.
– Но сегодня обойдемся без этого.

Я тогда еще не слышала об алкогольной зависимости великого барда. А в тот вечер он, видимо, давал ей очередной бой: был сдержан и трезв.

– Хорошо, спою на посошок!
– тронул он струны гитары. И запел:

– Вдоль обрыва, по-над пропастью,

По самому по краю,

Я коней своих нагайкою

Стегаю, погоняю...

Отари завороженно смотрел на Высоцкого. Эту песню он особенно любил. И сколько бы раз она ни звучала у меня дома в записи, всегда слушал ее напряженно, с блеском в глазах. 'Милый мой, - думала я в такие минуты, - ты ведь тоже мчишься вдоль обрыва, по краю пропасти! И знаешь, что падения не избежать... Что тебя ждет? И что будет с нашей любовью?..'