Чтение онлайн

– Ах ты ж… – вырвалось у Люциуса. – Кого-то вроде того преподобного из Солт-Лейк-Сити, Джон?

– Именно, – ответил я. – Святой отец идет вразнос. Начинает вести другую, тайную жизнь. Представьте, что его настоятели как-то об этом прознают, но почему-то не могут его найти – может, он от них скрывается. Назревает повод для внушительного скандала. А учитывая, какую роль играют в жизни нашего города обе церкви, католическая и епископальная, вожди обоих конфессий могут легко убедить не только мэра, но и богатейших людей города помочь им в сокрытии таких деяний. Пока не разберутся с ними без огласки. – Я откинулся на спинку стула, гордясь своим вкладом, но ожидая, что скажет Крайцлер, не без трепета. Затянувшееся молчание вряд ли могло быть хорошим признаком, и я нервно добавил: – Это всего лишь предположение.

– Это чертовски правильное предположение! – внезапно объявил Маркус, с воодушевлением обрушив на стол карандаш, будто молоток судьи.

– И это может многое связать воедино, – добавила Сара. Крайцлер наконец отреагировал – медленным кивком.

– Может, – сказал он и вывел в центре доски НЕИЗВЕСТНЫЙ СВЯЩЕННИК? – Фрагменты прошлого, равно как и черты характера, выведенные нами, вполне могут подойти человеку в сутане… впрочем, как и любому другому. А сан предполагает симпатичную альтернативу религиозной мании. Может, так выражаются его личные конфликты – по графику, для него естественному и даже удобному. Более пристальное внимание к той паре священников, несомненно, прольет свет на искомый объект. – Крайцлер повернулся к нам. – И этим…

– Знаю, знаю, – поднял руку я. – Немедленно займутся детектив-сержанты и я.

– Как приятно, когда тебя понимают с полуслова, – хмыкнул Крайцлер.

Пока мы с Маркусом бегло обсуждали план совместных действий на ближайшие дни, Люциус вернулся к изучению письма.

– А следующая строка, – объявил он, – похоже, возвращает нас к садизму. Он решает выждать и встречает мальчика еще несколько раз перед тем, как убить его. Здесь снова очевидна игра, хотя он заранее предрешил ее конец. Для него это спорт, садистская охота.

– Да, боюсь, ничего нового в этой фразе для нас нет. Пока мы не дойдем до конца. – Крайцлер застучал мелком по доске. – «Это место» – единственное словосочетание, помимо «лжи», удостоившееся заглавных букв.

– Снова ненависть, – высказалась Сара. – Или непосредственно к «Парез-Холлу», или же к поведению, являющемуся для этого места нормой.

– Возможно, и к тому и к другому, – сказал Маркус. – Как бы там ни было, клиентура у этого заведения особенная: мужчины, тяготеющие к мальчикам, переодетым женщинами.

Крайцлер тем временем все постукивал мелком по квадратику ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО.

– Мы вернулись к корню проблемы, – сказал он. – Это не мужчина, который ненавидит детей вообще либо содомитов вообще. Это даже не мужчина, который ненавидит мальчиков-проституток, переодетых женщинами. Это мужчина, весьма привередливый в своих вкусах.

– Но вы по-прежнему считаете его содомитом, доктор? – спросила Сара.

– Лишь в том же смысле, в каком Лондонский Потрошитель может считаться бабником, – ответил Крайцлер. – Учитывая, что его жертвами были женщины. Это почти не важно, и письмо тому подтверждение. Он может быть содомитом, он может быть даже педофилом, но господствующее извращение у него – садизм, а насилие – куда более вероятная форма его интимных отношений с жертвой, нежели сексуальное или же любовное влечение. Он может не ощущать границы между сексом и насилием. И любые признаки наступающего полового возбуждения в его случае наверняка быстро перерастают в насилие. Такой шаблон, я уверен, установился сформировавшим его опытом. Антагонистом в этих начальных эпизодах, несомненно, являлся мужчина – вот что играет гораздо большую роль, нежели истинное мужеложство, когда он выбирает себе жертв.

– А мужчина ли совершал с ним эти акты в самом начале, – спросил Люциус, – или другой мальчишка?

Крайцлер смог лишь пожать плечами:

– Трудный вопрос. Но нам известно, что некоторые мальчики вызывают в убийце настолько глубокую ярость, что он строит на этой ярости всю свою жизнь. Какие именно мальчики? Об этом нам уже поведал Мур – наглые и лживые. Все равно, таковы они в глазах убийцы или же в реальности.

– «Смачный», – сказала Сара, кивая на письмо.

– Да, – согласился Крайцлер. – Здесь мы угадали. И следом предположили, что он избрал насилие как форму высвобождения гнева, переняв это у своих близких, скорее всего – у жестокого отца, чьи действия никогда не обсуждались и оставались безнаказанными. В чем причина этого первоначального насилия, как его понимал убийца? Мы обсуждали и это.

– Стоп, – сказала Сара, вдруг что-то осознав, и посмотрела на Крайцлера. – Мы описали полный круг, не так ли, доктор?

– В самом деле, – ответил Крайцлер, проводя через всю доску длинную черту – от примет убийцы до характерных черт его жертв. – Не важно, был ли наш человек в юности лжецом, не по годам половозрелым или же настолько неуправляемым, что нуждался не только в порке, но и в постоянном запугивании, – в основе своей он был очень похож на своих нынешних жертв.

Вот это, как говорится, мысль… Если, совершая убийства, наш человек не просто пытался уничтожить невыносимые для него элементы окружающего мира, но еше и старался избавиться от таких же элементов в себе самом, Крайцлер был абсолютно прав: убийца должен вступить в новую фазу – саморазрушения. И в таком свете она казалась неизбежной.

– Но зачем, – спросил я Крайцлера, – человеку так жестоко относиться к себе? Не проще ли взять и изменить эти невыносимые аспекты своей натуры?

– Вы же сами говорили, Мур, – ответил Ласло. – Такому учишься лишь раз. Или, говоря словами нашего бывшего учителя, убийца как можно лучше использует занятие, несовместимое с борьбой за выживание, ибо к иному не приспособлен, а начинать все заново слишком поздно. В конце четвертого абзаца он описывает похищение мальчика, используя повелительные интонации. Разве говорит он о желании? Нет – он сообщает, что «должен» так поступить. Он должен, ибо таковы законы его мира, пусть и отвратительные, но по ним он жил всегда. Он стал тем, что профессор Джеймс однажды назвал «ходячим узлом привычек», и он боится, что отказ от этих привычек для него равносилен отказу от себя. Помните, что мы сказали о Джорджио Санторелли? Он стал ассоциировать свое психическое выживание с тем поведением, которое вынуждало отца избивать его. Наш человек от него не слишком отличается. Без сомнения, из убийств он извлекает удовольствие так же, как Джорджио нравилось его ремесло. Но для обоих такое поведение было и остается жизненно необходимым, несмотря на ненависть к самому себе, которую оно может вызывать. И вы, Мур, сразу отметили это в письме.

Должен признаться, я не отдавал себе отчета, сколько всего умудрился наговорить за вечер. Но теперь толкования Ласло я понимал отлично.

– Он возвращается к этому перед тем, как закончить письмо, – сказал я. – Реплика насчет Джорджио, оставшегося «неоскверненным» им: грязь, которую он так ненавидит, – в нем самом, неотъемлемая его часть.

– И может передаваться половым актом, – добавил Маркус. – Что ж, доктор, вы правы – он не ценит секс и не наслаждается им. Его цель – насилие.

– А не может ли быть, что он вообще не способен заниматься сексом? – спросила Сара. – При том прошлом, которое мы для него предполагаем, так и должно быть. В одном из трактатов, которыми вы нас снабдили, доктор, как раз говорится о сексуальной стимуляции и реакциях страха…

– Доктор Пайер из Цюрихского университета, – сказал Крайцлер. – Наблюдения свои он вывел из масштабного изучения coitusinterruptus, прерванного соития.

– Да-да, – продолжила Сара. – Похоже, это сильнее выражается у мужчин, выросших в неблагополучных семьях. Устойчивый страх мог выразиться в резком подавлении либидо, что в свою очередь привело к импотенции.