Чтение онлайн

Старый комендант подбоченился одной рукой и с жесткой улыбкой смерил его взглядом.

— Вот так, приятель, — сказал он, — впредь не торопись отправлять людей на виселицу, не думай, что закон — сам себе оборона, а главное, другой раз не донимай своей писаниной старого солдата.

Хотя комендант Манко, то бишь Однорукий, самовластно правил Альгамброй по-военному, ему все время пеняли на то, что крепость его — сущий притон мошенников и контрабандистов. Внезапно старый властелин решил разом навести порядок и, твердой рукою взявшись за дело, вышвырнул из крепости всех проходимцев и очистил от бродяг окрестные холмы, изрытые цыганскими землянками. Вдобавок он разослал патрули по дорогам и тропинкам с наказом забирать всех подозрительных прохожих.

Однажды ярким солнечным утром патруль в составе запальчивого бывалого капрала, отличившегося в истории с нотариусом, трубача и двух рядовых сидел возле садовой стены Хенералифе у дороги, которая ведет вниз с Солнечной Горы; вдруг они заслышали цоканье копыт и мужской голос, сипловатый, но не лишенный приятности, распевавший старую кастильскую походную песню.

Вскоре на глаза показался крепкий загорелый детина в затасканном пехотном мундире, в поводу он вел статного арабского коня, оседланного на старинный мавританский манер.

Подивившись, откуда взялся на этой одинокой горе незнакомый солдат, да еще с конем, капрал выступил вперед и окликнул его:

— Кто идет?

— Друг.

— Кто таков?

— Солдат с войны домой, выслужил ломаный грош да пустой кошелек.

Теперь они могли разглядеть его поближе. Лоб его пересекала черная повязка, борода была седовата, и вообще вид лихой, а смотрел он с легким прищуром и проблеском хитроватого добродушия.

Ответив на вопросы, солдат, видно, решил, что теперь и сам может поспрашивать.

— А скажите-ка мне, — сказал он, — что это за город там, под горою?

— Что за город?! — воскликнул трубач. — Ну, это ты брось. Разгуливает по Солнечной Горе да еще спрашивает, как называется город Гранада!

— Гранада! Madre de Dios! Да не может быть!

— Еще как может! — возразил трубач. — А тебе ведь небось и то невдомек, что вон там — башни Альгамбры?

— Слушай, труба, — отвечал незнакомец, — ты со мной не шути. Если это и вправду Альгамбра, то мне надо такое рассказать коменданту!

— Вот и расскажешь, — сказал капрал, — мы тебя как раз к нему и сведем.

Трубач перехватил лошадь под уздцы, двое рядовых взяли солдата под руки, капрал встал впереди, скомандовал «шагом марш!» — и они отправились в Альгамбру.

Потрепанный пехотинец и дивный арабский скакун, захваченные патрулем, — это был подарок всем крепостным зевакам, а особенно болтунам и болтуньям, с раннего утра обсевшим колодцы и родники. Колодезное колесо переставало вертеться, а неряха-служанка застывала с кувшином в руке, во все глаза уставившись на капрала с добычею. Патруль провожала пестрая толпа.

Люди понимающе кивали, перемигивались и строили догадки. «Дезертир», — говорил один. «Контрабандист», — возражал другой. «Бандолеро», — объяснял третий; и скоро все сошлись на том, что храбрый капрал с патрулем изловил главаря шайки отчаянных бандитов. «Ну, ну, — говорили друг другу старые перечницы, — главарь не главарь, а пусть-ка он попробует теперь вырваться из когтей коменданта Манко, даром что у него только одна рука».

В это время комендант Манко сидел в дальнем чертоге Альгамбры и пил утреннюю чашку шоколаду [110] в обществе своего духовника — жирного францисканца из соседнего монастыря. Им прислуживала скромная черноглазая красотка из Малаги, дочь экономки коменданта. Ходил слух, что эта скромненькая девица — редкостная плутовка, что она нашла слабую струнку в сердце железного коменданта и прибрала его крукам. Впрочем, не надо лезть в домашние дела сильных мира сего.

Когда его превосходительству доложили, что неподалеку от крепости задержан подозрительный бродяга, каковой дожидается во дворике под охраной капрала, не соизволят ли его допросить, комендант горделиво и начальственно выпятил грудь. Он допил шоколад и вручил чашку скромной девице, велел принести свой палаш с эфесом-корзинкой, препоясался им, закрутил усы, уселся в высокое кресло, принял строгий и неприступный вид и приказал ввести пленного. Солдаты все так же крепко держали его под руки; сзади шел капрал с ружьем наперевес. Пленник, однако, смотрел по-прежнему беспечно и самоуверенно и в ответ на всепроникающий взор коменданта чуть-чуть ему подмигнул, что отнюдь не понравилось церемонному старому владыке.

— Итак, негодяй, — сказал комендант, оглядев его с головы до ног, — что ты скажешь в свое оправдание — кто ты такой?

— Солдат прямиком со службы, награжден рубцами да шрамами.

— Солдат, кхм, судя по мундиру, пехотинец. А говорят, у тебя прекрасный андалузский конь. Это что же — в придачу к рубцам да шрамам?

— С позволения вашего превосходительства, лошадь эта — диковинная животина. И рассказ мой будет самый что ни на есть удивительный, однако же имеющий касательство до охраны крепости — да что, всей Гранады. Но пред назначен он только для ваших ушей и для тех, от кого у вас нет секретов.

Взвесив его слова, комендант велел капралу с солдатами удалиться и встать на часах за дверью.

— Этот пречестной брат, — сказал он, — мой духовник, при нем можно говорить все, а эта девица… — И он кивнул на служанку, которая замешкалась с видом величайшего любопытства. — Девица эта скромна, не болтлива и заслуживает полного доверия.

Солдат не то подмигнул скромной служанке, не то осклабился в ее сторону.

— По мне, — сказал он, — девица делу не помеха.

Когда все лишние удалились, солдат начал рассказ.

Говорил он бойко и складно, не по-солдатски расторопным языком.

— С позволения вашего превосходительства, — сказал он, — я, как я уже имел честь доложить, солдат и послужил на славу, но срок моей службы истек, меня совсем недавно в Вальядолиде списали вчистую, и я отправился пешим ходом в родную андалузскую деревню. Вчера под вечер я шагал по широкой голодной степи Старой Кастилии.