Агент
Шрифт:
Троцкий с чувством пожал ему руку.
— От имени Реввоенсовета, — торжественно сказал он, — выношу вам благодарность за спасение нашего товарища.
— Служу трудовому народу! — выпалил Авинов.
— Экий он у тебя строевой! — хохотнул Ворошилов.
Вынув трубку изо рта, Сталин сказал Лейбе Бронштейну, кивая на Кирилла:
— Рэкомендую в комиссары. Товарищ Юрковский и военспэц, и партиец, умеет зажечь массы…
— Без воинского искусства, — поджал губы Думенко, — массы — это человечья икра, ползучее безличное число, валом валящее Всех-Давишь!
— Это всё хорошо, — пренебрежительно отмахнулся наркомнац, — но если даже у самого талантливого полководца в мире нэ будет сознательного и подготовлэнного правильной агитацией солдата, то, поверьте, товарищ Думенко, он ничего не сможет сдэлать с самым ничтожным по количеству, но воодушевлённым рэволюционером. — И повторил, кладя руку на плечо Авинова: — Рэкомендую.
— Посмотрим, — протянул Троцкий. — Товарищ Павлуновский, займитесь!
Личный палач Предреввоенсовета Павлуновский — высокий, худой, с пугающим взглядом мёртвого человека, одетый в кавалерийскую шинель до пят, с рукой на перевязи, — молча кивнул и вышел.
Улыбаясь, Лев Давидович продолжал глядеть на Кирилла, но глаза его оставались неласковыми и цепкими.
— Чёрт возьми, чего там смотреть! — воскликнул Клим Ворошилов. — Водочки ба! И по бабам!
Не слушая этого жизнелюба, Предреввоенсовета обратился к Сталину:
— Ваше мнение, Иосиф Виссарионович, почему мы оставили Царицын?
Наркомнац уцепился за поручень одной рукой — вагон шатало, а другой вынул трубку изо рта.
— А я нэ меняю своего мнэния, — медленно проговорил он. — Виной всэму недоработки на идеологическом фронте.
И сделал хорошую затяжку, словно подводя черту.
— Товарищ Егоров? — блеснуло пенсне.
Командюж вытянулся по старой привычке.
— Плохая дисциплина, товарищ председатель Реввоенсовета, — сказал он осторожно и разволновался: — Бойцы не слушают краскомов! То приказы, понима-ашь, не выполняются, то их обсуждают на митингах, до посинения, понима-ашь… В атаку хрен кого поднимешь, а вот стойкости никакой — чуть что, бегут!
— А вы не пробовали их расстреливать? — очень спокойно проговорил Троцкий.
— К-кого? — удивился Егоров.
— Недисциплинированных бойцов! — прокричал наркомвоен, наливаясь кровью. — Каждого десятого — к стенке! Батальон — к высшей мере! Нужно быть беспощадным и к себе, и к людям! Советская республика в опасности! И горе тем, кто прямо или косвенно увеличивает эту опасность!
— Вер-рна! — горячо поддержал его Ворошилов. — Мы ще вернёмся! Придём в Царицын! Держись, покажем ще им!
«А от хрена с морквой!» — подумал Кирилл.
Огромный бронепоезд — двенадцать вагонов! — мчался сквозь ночь. Окрест железной дороги «Царицын — Грязи» всё было объято тьмой, ни огонька, ни блика, ни звёздочки единой на небеси. Затаилась Расея, прижухла в опаске.
Ступая по рубчатому металлическому полу, качаясь меж стальных стен, Авинов пробирался из вагона в вагон, испытывая неодолимый позыв к одиночеству. Матросы — мордастые битюги — поглядывали на него с равнодушием избранных. Гуляй, дескать, пока гуляется, а скажет Хозяин: «К стенке!» — мигом ликвиднём…
Забредя в гараж, Кирилл облегчённо вздохнул — никого! Под гул колёс поскрипывал бронированный «роллс-ройс», качаясь на рессорах, а дальше горбился грузовой «бенц».
Авинов, радуясь, что урвал минуточку покоя, влез в лимузин — и окунулся в облако табачного дыма.
— Доброй ночи, товарищ Юрковский, — послышалось с заднего сиденья, где курил, развалясь, Сталин.
— Извините… — пробормотал Кирилл, порываясь покинуть салон.
— Сидите-сидите! — сделал наркомнац успокаивающий жест. — Ви мне нэ мешаете.
Авинов остался сидеть, чувствуя, как деревенеет спина. Он боялся человека, сидевшего позади. Нет, неверно, — страх, испытываемый им, был сродни тому, что ощущал Хома Брут, завидя Вия. У Кирилла за плечами сидел чёрт. Нелюдь.
Сталин был умным, образованным политиком, изощрённым в интригах не хуже кардинала Ришелье, а в плане тонкого цинизма превзошедшим Макиавелли. Иосиф Виссарионович не слушал глас совести, а мораль, если надо, спокойно глушил в себе. Для обращения с людьми он исповедовал жестокость и грубость — именно это делало толпу покорной.
Тысячи царицынцев были расстреляны по приказу Сталина, сотни заложников томились в душных, вонючих потёмках баржи, заякоренной на Волге. Нарком не был изувером или живодёром, он не следовал фанатизму, да и к садизму не склонялся — Иосиф Виссарионович спокойно, методично восходил по трупам к вершинам власти и могущества, безжалостно попирая всех, кто становился помехой на его пути. Одних он использовал, других истреблял. Никого не любя, не имея друзей, не испытывая родственных чувств, Сталин был космически одинок и в этом черпал свою силу. Нечистую силу…
— Товарищ Юрковский, — неторопливо проговорил нарком, — Троцкий провэрил вас. Поднял документы, затрэбовал характеристику — в Москве допоздна бегали…
Авинов перестал дышать.
— Аттестации ваши блестящи, — по-прежнему неторопливо сказал Сталин. — Ви — истинный партиец, прэданный делу революции.
Штабс-капитан медленно выдохнул.
— Троцкий хочет назначить вас комиссаром в 1-ю армию, к командарму Тухачевскому. Советую принять это назначение…