Чтение онлайн

Я вылил в себя остаток текилы из фляжки. И даже подержал ее над открытым ртом. Жар выгоняет жар — подобное лечат подобным. Надо наполнить ее на дорогу! Я залез в свой чемоданчик и снова залил фляжку. Залил буквально — руки у меня тряслись. Потом я сделал впрок пару глотков, но все равно осталось почти полбутылки. Ничего, пригодится в Душанбе! Мне на глаза попался мой швейцарский ножик с кучей лезвий. Вот что порадует Хан-агу! Я сунул нож в карман.

В коридоре раздался топот. Армейские ботинки — галоши ступают мягче. Короткий стук — в комнату вошел Фарук.

— Ты готов?

Хм! Мы расстались на том, что я никуда не поеду.

— Готов.

Фарук что-то сказал двум моджахедам, оставшимся ждать в коридоре. Мы все взяли по паре сумок и пошли к выходу.

— Новостей, конечно, никаких? — спросил я.

— Пока нет.

— Все патрули вернулись?

— Все. Те, что не вернулись, сообщили, что пока ничего не нашли.

— Понятно.

Во дворе болтал с часовыми Хусаин.

— Хусаин, где Хан-ага?

— Хан-ага?

— Да, Хан-ага! Где он?

Мужчины засуетились. Кто-то стал звать его, кто-то побежал к котлам, дымящимся в углу двора.

— Паша! — крикнул мне от ворот Фарук. И это опять звучало как '«государь».

— Сейчас!

Моджахеды уже отнесли сумки в машину, и сейчас шли за оставшимися. Хан-ага не появлялся. Я достал из кармана приготовленную пачку мелких долларов — с полсотни, может, больше, я не считал — и отдал ее Хусаину. Пайса живо заинтересовала часовых, и я обвел их жестом: поделишься.

— Спасибо тебе, Хусаин, ташакор. А это для Хан-аги!

Я вложил ему в ладонь ножик Хусаин понял:

— Хан-ага!

— Паша! Мы опоздаем!

Мы все пожали друг другу руки, похлопали друг друга по плечу, и я выбежал на улицу. Мои вещи тоже схватили, пока я стоял с часовыми, но я отметил, что мой чемоданчик с изумрудом был положен в кузов.

Не думал я, что уезжать придется так скоропалительно. Это фактически было бегство. Я утешал себя тем, что я спасал не себя — я спасал камень. Что не было неправдой.

Мы въехали в торговые ряды, и я вспомнил про аятоллу. Следующая остановка мысли называлась командир Гада. Да-да, командир Гада! Я про ножичек для мальчика помнил, а про него забыл. Гада ведь свое обязательство выполнил. Мы свое — тоже, первую часть. Сегодня же я прослежу, чтобы его сын получил и обещанные деньги. Но ведь Гада об этом не знает! А что я улетаю сейчас, знает? И если знает, что подумал? Господи, только бы его не оказалось случайно у вертолета! Вечером, если пропажа еще не обнаружится, он, возможно, сообразит пойти снова к тому парнишке со спутниковым телефоном, вызвать из памяти Левин номер и убедиться, что и для меня уговор есть уговор и честь дороже всего. Хотя сможет ли он это сделать без меня? Одно дело, русскому журналисту надо сообщить о похищении друзей! А ему-то зачем звонить в Душанбе?

И еще вопрос. Фарук сказал мне, что знает об освобождении сына, шутя и не вдаваясь в расспросы. Так ли он поговорил с самим командиром Гадой? Ведь роль предводителя басмачей в этом деле была не менее подозрительной. У Гады Фарук мог спросить напрямую, что за такие таинственные отношения нас связали. И что ответил Гада? И что скажет, когда пропажа камня обнаружится и его спросят об этом снова?

— Уноси ноги! — сказал голосок.

Однако у меня была значительно более серьезная причина для волнений и беспокойств. Ребята! Мы ведь их, как это называется на нашем жаргоне, используем втемную. Они знать не знают о подлинной цели нашего сюда приезда и даже под пытками не смогут ничего выдать. Ну разве что я на самом деле давно уже живу в Германии и наш материал предназначается для западного телеканала. Однако, допустим, к моменту, когда их наконец находят, исчезновение «Слезы дракона» уже обнаружено. Главарь похищения уже вне их досягаемости, но два члена этой спецоперации оказываются в руках моджахедов. И что с ними делают?

Да-а! С другой стороны, хорошо, допустим, я остался. Мы с ними будем на равных. Чем я смогу помочь им из соседней камеры? Нет, как ни неприглядна была вся эта ситуация, я обязан был лететь. К тому же, если Гада не расколется, никаких прямых улик против ребят у моджахедов не будет. Тогда зачем Масуду удерживать их и тем самым ссориться с союзниками?

Мы подъехали к вертолетной площадке, на которой стоял одинокий «Ми-8». Я надеялся, что это был не тот же самый, что по пути сюда. Мы вышли из машины, и Фарук, хохотнув, хлопнул меня по спине:

— Иншалла Эйр-Лайнз!

Но я был не в том настроении и лишь улыбнулся кривой улыбкой.

Моджахеды стали выгружать наши вещи, и я подошел помочь им. Я вытащил свой драгоценный чемоданчик и другой рукой — первую попавшуюся сумку. Это была сумка Димыча — такая большая, брезентовая, темно-зеленого цвета.

— Подожди! — сказал я Фаруку. — Зачем же я увожу вещи ребят? Они, может, промокли, продрогли до костей, а им даже переодеться в сухое не удастся.

Фарук, сморщив лоб, кивнул: в этом есть смысл!

Вот из-за чего все случилось так, как случилось, — только сейчас, поздней ночью, я наконец стал понимать. Возникло новое соображение, которое дало толчок для новой мысли. Сознание мое вроде бы занялось личными вещами ребят, о которых я раньше не подумал. Но это обстоятельство освободило и другую мысль, которую я насильственно остановил и которая теперь продолжила ход сама по себе где-то на подкорке. Я прямо чувствовал, что пошел еще один процесс, но ухватить эту мысль мне не удавалось. Для этого нужно было если не поспать хотя бы пару часов кряду за все эти пять дней, то, по крайней мере, не разгуливать с шаровой молнией в голове.

— Так какие вещи мы оставляем? — спросил Фарук. — Их отвезут обратно в гостевой дом.

Я отложил в сторону и черную сумку Лени. Она была такая же, как и сумки для аппаратуры, с плотными прокладками, но у нее одна ручка была обмотана клейкой лентой.

— А эти берем? — уточнил Фарук.

А аппаратуру я зачем везу? Камера и штатив у ребят. Но они ведь вряд ли захотят что-то снимать после всех приключений и волнений? Я впервые поймал себя на том, что сознательно отгоняю от себя мысль о том, что ребят, возможно, и не найдут вовсе. Тогда аппаратура вообще ни к чему! Да и кассеты с отснятым материалом пусть поскорее попадут на Большую землю.

— Не знаю, — сказал я. — Они ни там не нужны, ни здесь. Ну, давай я их увезу сейчас!

Моджахеды внесли сумки в вертолет, и мы вошли следом. Так тот же это все-таки вертолет или нет? По левому борту такая же большая красная цистерна, над ней висит парашют. Такие же две скамейки, вон иранцы кричат и машут рукой: они держат нам два места в хвосте. На полу сегодня народу поменьше, но все равно перегруз.

Я поздоровался с иранцами и сел. Нет, похоже, это все же другой «Ми-8»: иллюминатор за моим плечом весь покрыт паутиной трещинок от удара. Хотя эту рану вертолету могли нанести и за прошедшие пять дней.