Адмирал Ушаков
Шрифт:
«Капитание» являлся самым лучшим кораблем в турецком флоте. Пушки на нем были только медные. Он шел к мелководью у Кинбурнской косы, еще тщетно надеясь, что капудан все-таки придет к нему на помощь.
Первым настиг «Капитание» 50-пушечный «Андрей». Он бил беглым огнем.
– В фор-марсель угодили. Молодцы! – сказал Ушаков.
– Теперь он убавит рыси! – улыбнулся флаг-капитан Данилов.
«Капитание» заметно сбавил ход. А тут подоспели «Георгий», «Преображение» и «Мария Магдалина» с командиром авангарда Голенкиным.
«Гаврюша старается! – с удовлетворением подумал о верном и храбром товарище Ушаков. – Хороший кус поймал!»
Но «Капитание» отчаянно отбивался, не думая спускать флаг.
– Вот упрямый старикашка! – говорил Ушаков, глядя в трубу. Это уже начинало его злить.
– Ишь как угодил в «Андрея»!
– Из экипажа у турок лучше всех артиллеристы, ваше превосходительство, – заметил Данилов.
– Ничего не выйдет. Придется его пустить ко дну! – сдвинул шляпу на затылок адмирал.
Он приказал подойти к турку с на-ветра.
«Рождество Христово» было саженях в тридцати от «Капитание». На верхней палубе у турок осталось мало народу – только валялись раненые и убитые. Все, очевидно, укрылись в нижний дек.
– Всыпать ему за упрямство! – крикнул в рупор Ушаков.
Еще мгновение, и «Рождество Христово» вздрогнуло от сильного толчка: это дали залп одним лагом. Все потонуло в пороховом дыму и копоти. Послышался страшный треск и крики.
Когда дым рассеялся, на «Капитание» не оказалось ни одной мачты. Корабль от бака до юта представлял причудливое нагромождение бревен, досок, рваных парусов и снастей. Но в нижнем деке блеснул огонь, и «Рождество Христово» потряс удар.
– Подлец – угодил в нашу фок-мачту! – сказал встревоженный Данилов.
– Стоит?
– Еще держится.
– Выкурить их брандскугелями! – крикнул взбешенный Ушаков.
Артиллеристы не заставили себя ждать. Еще минута – и из нижнего дека «Капитание» повалил густой дым и послышались крики турок.
«Рождество Христово» успело поворотить и стало бортом против изукрашенного разными цветами и плодами носа турецкого корабля: Ушаков приготовился дать еще один залп. Он был бы для «Капитание» смертельным, потому что корабль и так уже заливало водой.
Но тут наверх изо всех люков повылезли галионджи и абабы [62] . Пробираясь сквозь обломки мачт и рей, как через бурелом, давя друг друга, появились сотни турок. Они кинулись к бортам, крича: «Аман! Аман!»
А черный густой дым все больше выбивался из портов.
Сухое дерево, смола и краска горели с шумом, ярко и весело.
Ушаков велел прекратить бой. По морю прокатилась бодрая дробь барабана.
Адмирал приказал спустить вооруженные шлюпки, чтобы снять пашу, а самим отойти подальше: пожар на «Капитание» быстро распространялся, и можно было ждать взрыва крюйт-камеры [63] .
62
Абаб – вольный матрос (турецк.).
63
Крюйт-камера – пороховой погреб.
Шлюпки подошли к «Капитание». К трапу с диким ревом бросились толпы народа. Турки толкали друг друга, дрались. Личная охрана трехбунчужного паши Саит-бея с трудом саблями и ятаганами пробила дорогу к трапу Саит-бею и капитану корабля Магмет-Мустафе-аге. С ними в шлюпку успели сесть семнадцать разных чиновников и шут турецкого адмирала!
Остальным русским шлюпкам пришлось отойти назад. Пристать к «Капитание» было бы трудно, потому что усилился ветер, а из нижнего дека било пламя. Кроме того, их потопила бы масса обезумевших людей, которые и так уже начали бросаться с горящего корабля в море.
Ушаков велел перекрепить паруса потуже, чтобы в них не могла завалиться искра, и обливать их водой.
Он с минуты на минуту ждал взрыва турецкого корабля.
Матросы на руках внесли на шкафут трехбунчужного пашу.
Саит-бей, глубокий старик, жевал сухими губами и растерянно повторял:
– Яваш! [64] Яваш!
Бомбардир Власьич ответил с улыбкой:
– Знаем, ваше превосходительство, что ты, брат, теперь наш! Никуда не денешься. Васька, держи его, сукина сына, покрепче: ерзает, старый черт! – обернулся он к Легостаеву, несшему с ним пашу.
64
Яваш – потише (турецк.).
И тут раздался страшный взрыв. Все кругом заволокло дымом. Сверху на корабль посыпались головешки, доски, куски канатов, а потом послышался плеск – и все смолкло: это взлетел на воздух и затонул 74-пушечный «Капитание».
Ушаков встретил Саит-бея на шканцах. Престарелый турецкий адмирал подошел и, глядя исподлобья, как затравленный зверь, приложил руки ко лбу.
– Это его превосходительство адмирал Ушаков! – сказал ему по-турецки переводчик.
– Ушак-паша! – повторил с почтением Саит-бей, пристально глядя на знаменитого русского адмирала.
И еще раз низко склонился, приложив руку к своим сединам.
XIX
Когда пришли в Севастополь, адмирал Ушаков пригласил к себе всех своих боевых командиров на обед отпраздновать такую замечательную победу.
Турки потеряли три самых лучших линейных корабля; флагманский 74-пушечный корабль не дошел до Константинополя – затонул в пути. В пути же погибло и несколько мелких судов.
Как передавали «купцы», пришедшие в Севастополь, румелийский и абазинский берега были объяты ужасом.
Победа была полная: русский флот отделался небольшими повреждениями. Потери в людях: двадцать один убит и двадцать пять ранено.
Товарищи делились за обедом впечатлениями боя. Ушаков, посмеиваясь, рассказал, как Саит-бей, едва взойдя на палубу «Рождества Христова», стал проклинать своего малодушного двадцатидвухлетнего капудана Гуссейна.
– Как это он цветисто ругался? – спросил адмирал у Данилова.
«Презренный сын мыши и зайца!» – вспоминал флаг-капитан.
– Жаль, на «Капитание» погибла вся турецкая казна! – сказал командир «Рождества Христова» Елчанинов.