Абориген
Шрифт:
— Все одно — утоплю! — глухо сказал Борька сквозь полотенце.
— Брось, Борька, — Юра сел рядом, помолчал. — Они ж тебя в школе достанут. Это на реке ты король, а что ты в городе — один против всех?
— Не останусь я в городе. — Борька опустил полотенце, мрачно смотрел в пол. — Уеду я.
— Куда? У тебя документов даже нет.
— Чо ж я, не человек без бумажки?
— Маленький ты еще, понимашь. Никуда не денешься. Снимут на первой станции, вернут к матери. На учет еще поставят. Только хуже будет.
— Уеду. Не могу больше.
— Переживи зиму. Потерпи чуток. Закончишь восьмой — езжай, куда захочешь, хоть в речное, хоть в мореходку. Зиму только перетерпи, Борька, недолго осталось.
— Ладно. Дай ключ. К ребятам пойду.
— Может, заночуешь? — недоверчиво спросил Юра.
— Ждут они… Письма вот везу…
Юра смотрел с палубы, как удаляется Борька от города. Лодки в темноте уже не было видно — таял вдалеке белый бурун за кормой.
Тяжелая, маслянистая вода лениво перекатывала лунный свет. Угрюмо темнела посреди реки плоская громада острова. Над дверью яхт-клуба горел тусклый фонарь под жестяным абажуром. Тренер и флагман загоняли в клуб резвящуюся малышню. Пацаненок в трусах и майке, часто перебирая ногами, указывал на дощатый «скворечник». Флагман подтолкнул его в спину: быстрей…
Борька наблюдал за ними от дальнего берега, покусывая тонкую веточку, жевал, выплевывал за борт.
Когда окна клуба погасли, толкнулся от берега и на гребях подошел к Подкове.
Бесшумно работая одним веслом, спустился вдоль острова к ухвостью, здесь вытащил лодку на заплесок. Невдалеке горел костерок, вокруг сидели вахтенные: двое малышей и флагман. Борька подкрался ближе.
— …и тогда черный человек открыл дверь и стал подниматься по лестнице, — страшным голосом вещал флагман. Лицо его багрово подсвечивал снизу костер. Малыши, замерев от ужаса, слушали, крепко держась друг за друга. — Все спали в доме, и никто не слышал шагов черного человека…
Борька, пригнувшись, проскользнул мимо. Яхты белели у пирса, чуть покачивая мачтами. Выход из бухты перегораживала цепь, запертая на большой висячий замок. Борька потихоньку стал раскачивать железный штырь, к которому крепилась цепь, напрягся и выдернул его из земли. Цепь, громко плеснув, ушла в воду.
Борька затаился. Прятаться здесь было негде.
— Что там? — флагман привстал. — Сергуня, посмотри.
— А почему я? — заканючил Сергуня. — Пускай Вовчик идет.
— А чо я? — возмутился Вовчик. — Тебе сказали, ты и иди.
— Юнга Сергеев, — повысил голос флагман. — Приказываю проверить пирс!
— Есть! — Сергуня обреченно поднялся и направился к пирсу. Ему явно не хотелось одному идти в темноту. Чем дальше уходил он от костра, тем медленнее и осторожнее ступал. Не доходя пирса, остановился, приподнялся на цыпочки, вглядываясь в темень, и тотчас сломя голову помчался обратно, будто за ним гнался черный человек.
— Щука, должно, играт, — доложил он и пристроился рядом с приятелем.
Борька сбросил с кнехта конец тренерского «Нептуна» и оттолкнул катер от причала. Тот беззвучно заскользил по черной воде. Одну за другой Борька освобождал яхты. Течение захватывало бухточку, яхты медленно двигались к выходу, кружились на месте, потом устремлялись в реку и исчезали в темноте.
— Смотри! — взвизгнул вдруг у костра кто-то из вахтенных, и Борька бросился прочь от пирса, проламываясь напрямик сквозь кусты.
— Полундра! — не своим голосом завопил флагман. — Свистать всех наверх!!
Над островом взвыл ревун, в окнах клуба зажегся свет, из распахнутой двери вылетали «капитаны» в трусах и тельниках. Вспыхнул на фонаре клуба прожектор, нашарил уходящие от острова яхты. «Капитаны» прыгали в воду, плыли следом, кто-то греб на спасательных плотиках, кто-то поднимал паруса на оставшихся у пирса «Кадетах» и «Оптимистах».
Истошно взревел толкач, забурлил винтами на «полном назад», кренясь, пошел вбок, уворачиваясь от «Летучего голландца»…
Прожектор выхватил из темноты изо всех сил гребущего Борьку. Он бросил весла, встал в лодке, приставил руки рупором:
— Эге-гей! Спокойной ночи, лягушатники!
Когда Борька добрался до лагеря, стройотрядовцы уже устало тянулись с просеки к костру. Степан шел рядом с командиром, ожесточенно доказывал что-то.
— Нет, — скучно ответил командир. — Все получат поровну.
— Почему?!
— Потому что у нас стройотряд.
— Только не надо вот этой совдеповской демагогии! Надоело! Почему я за этих цуциков пахать должен, у кого руки не к тому месту! Вам забава, а я на жратву зарабатываю!
— Слушай, — командир вздохнул и остановился, — Ну, хочешь, мы с ребятами скинемся?
— Что? — тихо, угрожающе спросил Степан.
— Ну-у… я понимаю, что у тебя тяжелое материальное положение. Давай, мы с ребятами скинемся и тебе поможем?
— Я хочу получить то, что я заработал, — раздельно сказал Степан сквозь зубы. — А объедков с генеральского стола мне не надо!
Командир подошел вплотную к нему:
— Ох, не будь я командир…
— Ох, не будь ты командир… — в тон ему ответил Степан.
— Ладно, хватит, — Витя встал между ними. — Только этого не хватало для полного счастья!
— Что ж ты зациклился, Степан? — сказал Сан Саныч. — У меня двое короедов — я тоже забавляюсь? Или Ирка — с больной матерью?
— Я тебя официально предупреждаю, Смирнов, — сухо сказал командир. — Не на шабашку приехал…
Борька растерянно смотрел на них.
— Трудовой привет, — наконец неуверенно сказал он.
— Абориген! Кормилец вернулся! — Стройотрядовцы, стряхивая напряжение от неожиданного конфликта, радостно бросились к Борьке.
— Сигареты вот. Кому тетрадь, — Борька раздавал заказы.
— А письма есть?
— А то! — Он поднял над головой пачку писем, помахал. — Когда это я с пустыми руками был? «Красносельцеву Виктору!»
— Это я, я! — проталкивался вперед Витя.
— Куда? Куда? — Борька спрятал письмо за спину. — Думашь, за красивые глаза отдам? Пляши!