Чтение онлайн

– Мопассану? Каким образом?

– Он «узаконил» этот вид литературы, – короткие рассказы. Разве у нас ценят: талантливо, бездарно, литературно, нелитературно. У нас на вес и на аршин! Журнал ценят в толщину, писателей – в длину. «Толстый» журнал! Писатель – пишущий «большие» произведения. Сколько мне доставалось за то только, что я пишу «короткие» вещи! Не будь Мопассана, – «короткие» вещи так бы и считались нелитературным произведением.

Воспоминания о несправедливой трудности литературного пути вызывали горечь со дна много страдавшей души Чехова. Воспоминания о критике вызывали желчь.

– «Наш высокоталантливый»… «Наш высокодаровитый» – все это было нетрудно писать, когда Чехов был уже «признан».

А в начале пути…

Заметила ли наша «чуткая» критика Чехова, когда он начинал? Угадала ли она талант в том, перед которым потом кувыркалась? Поддержала ли писателя, когда он нуждался в поддержке?

– Что про меня писали! – волновался больной Чехов воспоминаниями. – Что писали! Нет, вы отыщите! Скабичевский посвятил мне в «Новостях» фельетон, в котором называл меня «беспринципным» писателем. За что? Когда я был «беспринципным»? В чем?

– Да стоит ли, Антон Павлович!..

Но он заговорил о том, что мучило его незаслуженной обидой, не переставал:

– «Русская мысль», – «Русская мысль», которая через несколько месяцев печатала мой «Сахалин», что она про меня писала, за книжку моих маленьких рассказов. За что? За что?

Критика усмотрела в Чехове «второго Лейкина», и только. Но мнение это выражала так, в такой форме, что через 20 лет человек не мог забыть.

Кажется, чтоб покончить с этой репутацией «беспринципного» писателя, Чехов и поехал на Сахалин.

– Я поехал в отчаянии! – говорил он.

Изобилие статистических цифр, даже мешающее художественности чеховского «Сахалина», – было продиктовано, по всем вероятиям, желанием Чехова доказать, что он «серьезен», «серьезен», «серьезен».

– Поймите же вы, господа, что и смеясь, и говоря серьезно, – я всегда одинаково серьезен! – словно говорил Чехов.

В чеховском «Сахалине» нет того художественного полета, какого мы вправе бы ждать от Чехова.

Такой писатель, как Толстой, говорит о чеховском «Сахалине»:

– «Сахалин» написан слабо! Этим мы обязаны критике.

Она связала крылья художнику. Она лишила Россию произведения, наверное бы равного «Мертвому дому».

Художник-беллетрист ударился в статистику.

– Да подите! – сказал он однажды автору этих строк. – Напиши я Сахалин в «беллетристическом роде», без цифр! Сказали бы: «и здесь побасенками занимается». А цифры – оно почтенно. Цифру всякий дурак уважает!

Так можно «затравить» писателя.

Но то, что все-таки сделал Чехов для Сахалина, – так велико, что требует особой статьи.

Не только те несчастные, в участь которых Чехов, именно Чехов, внес колоссальную перемену, но и русское общество не подозревает, что сделал Чехов своей книгой «Сахалин».

Отлагая оценку этой заслуги Чехова в отношении «лишенных всех человеческих прав» до специальной статьи по этому поводу, скажем пока:

– Чехову поездка на Сахалин стоила жизни. Да, жизни.

В семье Чехова была наклонность к чахотке.

Его брат, талантливый художник и карикатурист Николай Чехов, умер о. чахотки.

Но на Сахалин Чехов уехал цветущим юношей.

Проклятый климат Сахалина привил его предрасположенной натуре эту страшную болезнь.

И с Сахалина Чехов вернулся уже больной чахоткой, которая сократила его жизнь и наполнила страданием его дни.

«Молодого Чехова» вряд ли узнает публика.

Антон Павлович, запретивший Марксу печатать что-нибудь без его, Чехова, просмотра и разрешения, вычеркнул из собрания сочинений «свою юность».

А он любил ее.

Любил вспоминать свои злободневные фельетоны в «Осколках», в «Новостях дня» – фельетоны, полные личностей.

– Нет, как смело, даже дерзко я тогда написал! – хохотал он. – Помните, про романиста П.: «был похож на всех великих людей, но только по недостатку: он был хром, как Байрон».

А про Липскерова в «Осколках»?

«А.Я. Липскеров! Не подумайте, что это псевдоним. Это московский издатель. Он был стенографистом, но завел собственную газету и с тех пор стал ездить внутри конки, пить чай внакладку и носить резиновые калоши».

Сколько таких злых и метких характеристик вылилось в свое время из-под пера Чехова.

– Антон Павлович! Зачем вы все это вычеркнули? Он сам колебался. Ему самому было жаль.

– Я посмотрю… Я подумаю… А как это было бы интересно.

Посмотреть, как из жизнерадостного, смешливого юноши вышел «поэт печали».

Интересно и в литературном, и в общественном даже отношении.

Суворин очень любил Чехова, и Чехов охотно любил Суворина. Он не любил «Нового времени», но «старика Суворина» любил глубоко и сильно.

– Вы знаете, – говорил Чехов однажды после посещения его А.С. Сувориным, – Суворин сделал одну ошибку. Зачем он начал издавать газету?! Оставаться бы ему просто-напросто всю жизнь журналистом! Какой бы это был журналист!