А душу твою люблю...
Шрифт:
В начале ссылки его охватило привычное с детства чувство бешенства. Он видел, как шпионил за ним священник Ларион Воронецкий, как насторожилась семья: родители, брат, сестра.
Потом он затих. Пригляделся и полюбил аллеи Михайловского, темные стволы деревьев, верхушками, казалось, упиравшиеся в небо, они разговаривали с ним на языке позолоченных осенью листьев. Полюбил неторопливый бег Сороти и зеркальную гладь прудов. И понял, что здесь, только здесь он может по-настоящему писать.
Его стали интересовать простые люди, окружавшие его. В Михайловском было всего 17 душ крепостных. Он бывал на крестьянских свадьбах, с удовольствием проводил время в людской, посещал ярмарки, крестил деревенских ребятишек.
Ему полюбилась балалайка, даже научился играть на этом с виду нехитром инструменте.
В начале декабря 1824 года он писал Д. М. Шварцу:
Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны.
«Тогда я узнал тайну русского сердца, тайну русской речи, – говорил Пушкин Наталье Николаевне, вспоминая годы изгнания. – И теперь все это стало неповторимо моим. Нет, ничто не проходит зря».
Александр Сергеевич страстно любил живопись. Этот род искусства для Натальи Николаевны вначале был далеким, но постоянное посещение выставок, знакомство с художниками сформировали вкус, заинтересовали ее, а потом она полюбила живопись, стала разбираться в ней.
Теперь ей вспомнилось, как однажды осенью они с Пушкиным посетили выставку в Академии художеств. Инспектор академии Крутов представил им молодого художника Айвазовского, получившего тогда золотую медаль. Ей понравились его картины: «Облака с Ораниенбаумского берега» и «Группа чухонцев». Обе эти картины и сейчас любила она – столько было в них настроения, так ласкали глаз удивительные сочетания красок! Не забылось и то, какое впечатление произвела она на художника. Он глядел на нее молча, не отрывая глаз, и потом писал в своих воспоминаниях:
Помню, в чем была красавица жена, на ней было изящное платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках у нее были длинные белые перчатки.
Видимо, Айвазовскому она сама казалась произведением искусства.
Вспоминается и другой случай, о котором, звонко смеясь, рассказывал Пушкин.
25 января 1837 года он и Жуковский посетили мастерскую Карла Павловича Брюллова. Оба восхитились акварелью «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Там на ковре, среди улицы, положив голову на подушку, сладко спал смирнский полицейский; позади него, за подушкой, – два стражника: один на корточках, другой лежит, упираясь локтями в подбородок, и болтает ногами, голыми выше колен и тощими, как две палки. Фигуры были очень комичны.
Пушкин смотрел на картину и хохотал, как ребенок, до слез. А потом с рисунком в руках стал на колени перед художником и просил его в подарок. Но Брюллов отказал, сославшись на то, что рисунок уже принадлежит княгине Салтыковой. А Пушкину пообещал другой. Но не успел…
Пушкин любил и музыку – с детства. Любила ее и Наталья Николаевна. Пушкины дружили с композитором Даргомыжским, который написал на пушкинские сюжеты оперы «Каменный гость», «Русалка», переложил на музыку немало других произведений поэта.
В 1835 году Даргомыжский провел вечер у Пушкиных. Композитор был в ударе, лицо его горело, глаза сверкали. Наталье Николаевне он в тот вечер напомнил Пушкина, когда тот читал свои стихи.
– Вам сейчас, наверное, хочется сочинять, – сказала ему Наталья Николаевна.
Композитор поблагодарил ее молчаливым взглядом, блестяще сыграл на фортепьяно пьесу Глинки и заторопился домой. Его не стали удерживать. Пушкин подошел к окну и, глядя на удаляющийся экипаж, сказал с улыбкой:
– Засядет на всю ночь!
…Лето 1836 года. Последнее лето Пушкина. Они жили на даче, на Каменном острове. Наталья Николаевна любила это место, любовалась прекрасным, ухоженным парком. Она любила с сестрами скакать верхом на своем вороном коне так, что дух замирал, а встречные провожали наездниц восторженными взглядами. Но в то лето ей пришлось совсем немного поездить по аллеям Каменного острова: в мае у нее родилась дочь Наталья и после родов Наталья Николаевна долго болела.
На даче у Виельгорского, близкого друга Пушкина, человека многосторонне одаренного – он был композитором, отличным музыкантом, певцом и поэтом, – тут же, на Каменном острове, часто собирались поэты, художники, музыканты. Пушкины с удовольствием посещали Виельгорского. Играл Глинка, Виельгорский и другие музыканты. Поэты читали свои стихи. Все, кроме Пушкина, который предпочитал читать только в небольшом, интимном кругу. Наталья Николаевна его понимала.
Пушкин тонко и глубоко чувствовал и воспринимал желания и мысли своей жены. В первые дни появления ее в свете он был насторожен, опасаясь, как бы она по молодости лет и неопытности не уронила своего достоинства. И радовался тому, что она так быстро вошла в эту нелегкую роль светской дамы. Он гордился поклонением ее непревзойденной красоте, ее умением быть неприступно холодной и в то же время обворожительной. Но с годами Наталья Николаевна чувствовала, что эту радость и эту гордость перебарывало желание забрать жену и детей, уехать в деревню, сесть за работу так же увлеченно, как это было в Болдине, чтобы никакие светские развлечения не отрывали его от любимого дела. Да и жить можно было бы экономнее, чтобы расплатиться наконец с непомерными долгами.
Наталья Николаевна не возражала мужу. Но тетушка Екатерина Ивановна Загряжская и сестры решительно протестовали. Несколько раз, кажется, все было уже решено, и Наталья Николаевна говорила родным и близким знакомым, что их семья едет в Михайловское. Но поместье было в таком неприглядном виде, что, прежде чем ехать туда, предстояло привести в порядок хотя бы жилой дом, а это требовало немалых средств.
Своего друга Нащокина Пушкин просил в то время одолжить ему 5000 рублей для переезда в Михайловское. Но у Нащокина тогда денег не было. И то, что он не занял их у кого-нибудь и не переслал Пушкину, до конца жизни вызывало у него горькое раскаяние. Он не мог без слез читать стихотворение Александра Сергеевича «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит».
А потом всплыли другие обстоятельства, помешавшие отъезду.
На письме Пушкина Бенкендорфу от 1 июня 1835 года, в котором он просил царя отпустить его уехать в деревню на три-четыре года, Николай I наложил резолюцию: «Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».
И по-прежнему Наталья Николаевна занималась семьей, домом, детьми, выезжала на балы, когда этого требовал этикет, Пушкин сочинял. Издавал «Современник». Общался с писателями.