Чтение онлайн

— Не туда гнешь! Отстраняясь, муж растягивает свои губы, как хобот. Тут жена отпускает их, и они, как резинка хлопают его по лицу….

— Ну, ладно, вот вам трояк на чай и… пока! — Артамонов представил, как глубоко зевнет Нынкин, когда Лика поднимет проблему дальнего от зрителя глаза на своих портретах. Это получается потому, что она сама раскоса. Но она этого не знает. Она рисует глаза, глядя в зеркало на свои. Раскосость ее изюминка. Самое лучшее, что есть в лице.

— Эгоист ты, — сказали симбиозники. — Мы тебя вытащили на пляж, вынудили познакомиться с девушкой, а ты кусок хлеба зажал! Вот тебе твой рваный трояк — при этом трояк оставался лежать у Пунтуса в кармане — и давай, заканчивай свой интеллектуальный сезон!

Ей вздумалось рисовать его портрет.

— Если я смогу высидеть, — предупредил Артамонов.

— Это недолго.

— Ты что-то нашла в моем лице?

— Я не могу польстить тебе даже немного. Одним словом, мне придется сильно пофантазировать, одухотворяя изображение.

— Тогда потерплю.

— Расслабься, забудь, что я рисую.

— Не составит труда.

Он уселся в кресло и принялся в который уже раз просматривать альбомы. Тысячи рисунков. Лица, лица, лица, и аисты во всевозможных позах. В полете, на гнезде, со свертком в клюве.

— Что у тебя за страсть? Дались тебе болотные птицы! Я не могу переносить этих тухлятников. Жрут живьем лягушек! В них нет никакой идеи… никакой поэзии!

— Не знаю. Я детдомовская. Как ни крути, к моим теперешним родителям меня доставил аист. Версия с капустой меня устраивает меньше — сырость, роса на хрустящих от мороза листьях — бр-р-р! Аисты интереснее, они такие голенастые, хвосты и крылья в черных обводьях…

— Я ненавижу их.

— Почему?

— Ничего интересного, мальчишество.

— Ведай.

— В детстве меня обманули. Сказали, с аиста можно испросить три желания, как с золотой рыбки. На наш луг опустилась целая стая. Я побежал за ними. Я был маленький, при желании птицы могли сами унести меня и спросить три птичьих желания. Я схватил аистенка. На меня набросилась стая. Чуть до смерти не заклевали! С тех пор при каждой возможности я бросаю в них камнями.

— Понятно, — притихла она. — Верность нужно скорее называть аистиной, чем лебединой. Аисты тяжелее переносят расставание. Они сохраняют пожизненную верность не только друг другу, но и гнезду. Ты жестокий, заключила она.

— Может быть, но первым никого не трогал и не трогаю.

— Если не считать меня. После рассказа хоть перерисовывай. Я изобразила тебя совсем другим.

— Второго сеанса я не выдержу.

— Ладно, пойдет. Бери, — протянула она рисунок.

— Разве ты для меня рисовала?

— Рука запомнила, я легко повторю.

Упившись намертво дождями, лето лежало без памяти. На самой глухой его окраине стыл пляж, пустынный и забытый. Линия воды была выгнута в форме застывшего оклика. Из-под грибков легко просматривалась грустная логика осени. Она была в неудаче зовущего. Кто-то бодро и неискренне шагал в промокаемом плаще. Ему в спину сквозила горькая истина осени. Она была в позднем прощении, в прощании. Мокрые листья тревожно шумели. В их расцветке начинали преобладать полутона. Лирика осени.

Вышло так, что Артамонов был вынужден уехать из города.

Они стояли на распутье. Налево шел закат, направо рассвет, а прямо как и тогда — ночь в черном до пят платье.

— Прости, что я успел полюбить тебя.

— Как ты умудрился? В месяц у нас сходились три — четыре мнения. До сих пор подлежат сомнению мои избранные мысли о тебе. На твоем месте любой бы увел в секрет свои активные действия. Текущих планов нет, одни перспективные. Не молчи!

— Зачем тебе ждать меня? Три года — это очень долго.

— Ты будешь писать?

— Я же говорил — нет. Не люблю.

— Что ты вообще любишь. И все-таки, почему мы прощаемся? Не расстаемся, а прощаемся?

— Я не могу использовать твое время в корыстных целях.

— Ладно, не надо никаких объяснений, лучше поцелуй.

— Набрось капюшон. Наконец-то он тебе пригодится.

— Странно как-то, без явной боли. А ведь это событие. Тебе удалось организовать для меня область мучений. Не знаю, как буду ходить одна по нашим местам. Страшно.

— Все это пройдет, растает, сотрется.

— Не надо меня утешать. Знаешь, как это называется? Условия для совместной жизни есть, но нет причин.

— Я не утешаю, я говорю то, что будет.

— Уезжающим всегда проще. Их спасает новость дороги. Впрочем, к тебе это не относится. Завтра иду на свадьбу к подруге. Мне обещали подыскать жениха. Специально напьюсь, чтоб никому не достаться.

— Видишь, жизнь потихоньку начинает брать свое. У тебя уже есть проспект на завтра.

— Где бы ты ни находился, знай, что до меня тебе будет ближе, чем до любой другой. Обними покрепче.

— Выйди из лужи.

— Пустяки. Возвращайся. Нам на двоих вполне хватит одной моей любви. Мы с тобой еще поживем!

— Я буду иметь в виду. Ведь с тобой я все-таки побудил себя.

— В чем?

— Ничего не опошлил.

— Мне бы твои заботы. Ежик у тебя — хоть снова к цирюльнику.

— Мы разговариваем, будто находимся в разных комнатах. Я о своем, ты о своем.

— Наверное, потому, что осень.

Через пару недель Артамонов уже знал, чем в принципе паровая транспортная турбина линейного корабля отличается от газовой. За три года службы на флоте он будет вынужден разобраться с этим в деталях.

Нечерноземье объявили всесоюзной ударной стройкой. На институт выездным был один стройотряд — «Волгодонск». Попасть в него могли избранные. Остальным ничего не светило, кроме как строить свинарники в отрядах местного базирования. Это повергало романтиков в самую тончайшую из виданных тоск. Кому охота торчать лето в Стародубе и переделывать навозоотстойники!

Сам собою сформировался «дикий» стройотряд. Артамонов подал идею. Мучкин приступил к воплощению. Были написаны письма в леспромхозы Коми. В ответах говорилось, что сплав леса относится к разряду так называемых нестуденческих работ. Официального вызова конторы прислать не могут. Если студенты отважатся приехать сами, объемы работ им будут предложены какие угодно.