Чтение онлайн

— Он же военный преступник.

— Он весьма солидный военный преступник. Едва война закончилась, он прибрал собственность проигравшего диктатора и начал расширять классы в Гарвардской бизнес-школе. Ему страшно понравилось то, что мы называем «установившейся практикой», и он применил ее для реального устрашения людей. Как-то раз Радо прочитал в «Экономисте» об одном девятнадцатилетнем военачальнике в Сьерра-Леоне, который любил закусить сердцем своего противника, полагая, что это сделает его то ли невидимым, то ли неуязвимым, то ли еще что-то в этом духе. Радомир увидел глубокую связь между тактикой того молодца и своим растущим синдикатом по торговле людьми. Однажды он пригласил к себе на ужин всех своих конкурентов, кроме одного, и прямо на их глазах употребил сердце того, неприглашенного — главного своего соперника по бизнесу.

— Приготовив его в «Су виде», под вакуумом, — добавил Маркус.

— Несколько театрально, на мой взгляд, — продолжил Генри, — но цель была достигнута. Радо даже написал тематическую работу по исследованию психопатической жестокости. Торквемада, [63] У Цзэ-Тянь, [64] Саддам Хуссейн — он отбирал самых колоритных деятелей. Кстати, сейчас Радо в Америке — разыскивает человека, который убил его дочь. Тебя то есть. И то, какие ужасы зреют в его голове, просто за пределами воображения.

— А как же экстрадиция? — спросил я. — Он бы не рискнул показаться в Соединенных Штатах. Он ведь может попасть под суд. Ведь поэтому вы таскали меня в Колумбию?

— Я думал, ты сделаешь нужные выводы. Однако ты прав: только сумасшедший станет рисковать своей торговой империей, чтобы отомстить за дочь, которую считал шлюхой. Хотя Драгович — весьма нестандартный индивид. Мы с Маркусом — нормальные американские «хомо экономикус». И как бы отвратительно все это ни было, мы всегда руководствуемся наибольшей для себя выгодой. А Драгович — хитрый и коварный тип, живущий кровью и гордыней. Он нелогичен, и, честно говоря, строить с ним какой-то бизнес для меня еще тот геморрой. С ним я вообще не советую иметь дело. Он рискнет каждым заработанным пенни, рискнет своей жизнью, всем, чем угодно, лишь бы тебя заполучить. Для него единственный способ вернуть себе честное имя — это предъявить твой труп.

— От ваших угроз никакого толку, — сказал я. — Хаскинс ничего мне не сказал.

— Грубо играть проще всего, Майк. Драгович пользуется топором — мы же предпочитаем скальпель. Ты правда уверен, что хочешь рискнуть теми, кого ты любишь?

— Энни ушла, мамы нет в живых. Кто еще остался?

— Доминион-драйв, пятьдесят два пятьдесят один, — подсказал Генри.

Адрес отца.

— Вы про того мужика, что бросил нашу семью? Неужто вы этот вопрос заранее не проработали? Меня больше не волнует, что с ним случится. — Конечно, мое отношение к отцу после его освобождения стало гораздо теплее, но ведь Генри не мог об этом знать.

— Мне принадлежит вся твоя жизнь, Майк, — правда, ты лишь сейчас об этом узнаёшь. Вот почему я выдернул тебя из Гарварда. А скажи-ка мне, парень, почему такой прожженный аферист, как твой отец — большой специалист в своем деле, — вдруг ни с того ни с сего заинтересовался квартирными кражами? И зачем он полез грабить пустой дом?

Я аж выпрямился в кресле. Я и сам всю жизнь задавался этим вопросом.

— Видишь ли, Майк, я не единственный человек, совершивший убийство.

— Это вы о чем? — не понял я.

— Перри. Джеймс Перри — это имя тебе ни о чем не говорит?

Так звали давнего маминого шефа.

— Мы были хорошо с ним знакомы, — продолжал Генри. — Нормальный продажный политикан. Партийный босс от штата Виргиния. — Нависнув надо мной, Дэвис вперился мне в глаза. — Твой отец убил его.

— Это невозможно, — невозмутимо ответил я.

У отца было правило: никакой жестокости. Он заявлял всякому, с кем собирался на дело, что никто не должен пострадать.

— Это была не квартирная кража, Майк. Твой папаша полез к нему в дом, чтобы замести следы. Неужели такая мыслящая личность, как ты, ни разу не попыталась соединить концы с концами?

— Ну и зачем ему это было надо? — усмехнулся я в лицо Дэвису.

— Вероятно, пытался защитить свою семью.

В своем загадочном объяснении событий той злополучной ночи отец употребил именно это выражение.

— Кроме всего прочего, Перри имел твою матушку, — сказал Дэвис. — Разве кто-то мог его в этом обвинить?

Я метнулся через стол к Генри, и Маркус молниеносно вцепился мне в ремень. Извернувшись, я ударил его ногой в физиономию, угодив пяткой в бровь. Обернувшись на мгновение к Маркусу, я заметил краем глаза неясное движение — Дэвис ребром ладони, точно стальной арматуриной, ударил мне в дыхательное горло. Этого я никак не ожидал: не думал, что Генри станет сам мараться.

От удара я начал задыхаться. Маркус оттащил меня обратно, поддернул за плечи и приковал наручниками к стулу.

Поначалу было не очень больно — только казалось, будто в горле что-то отошло или порвалось. Будто он ударом перебил там какие-то хрящи. Я чувствовал, что горло стремительно опухает.

— Я полагаю, мы оба с тобой знаем, что на убийства нет срока давности, — вновь подступил ко мне Дэвис.

— Я ни черта вам не скажу, — огрызнулся я с непривычным присвистом.

Медленное неотвратимое отекание горла казалось ужасным — как будто Генри, даже пальцем не двинув, душил меня все сильнее и сильнее.

— Сейчас тебе перекроет трахею, Майк.

— Компрометация и давление, — прохрипел я и улыбнулся. — Не срабатывает, Генри. Полный обломисиус. И так будет всегда. Я еще тебя сделаю.

Взглянув на Маркуса, Генри рассмеялся.

— Ты умеешь лишь то, чему мы сами тебя научили. Хотя еще один урок мы для тебя припасли. Это правда, что такого рода принуждение — шантаж, вымогательство, как хочешь назови, — делает плохую репутацию.

Дыхательное горло, казалось, сузилось до булавочного отверстия, в голове разрасталась странная легкость.

— Но это лишь потому, — продолжал Генри, — что совсем немногие люди обладают необходимой решимостью. Ты должен быть готов принять все это до конца — и жестокость, и убийства.

Все вокруг как будто начало куда-то ускользать, я стал проваливаться в черноту.

Генри быстро вытащил из моего стакана еще не дотаявший лед, завернул в носовой платок, запрокинул мне голову, ухватив прямо за волосы, и приложил к горлу холод. Почти удушенный, я уже балансировал на грани беспамятства. Спустя мгновение, длившееся целую вечность, я наконец смог втянуть немного воздуха в измученные легкие.