Чтение онлайн

Ближе к полудню он выволок из подвала по наклонному пандусу последнюю на сегодня тачку и, вытирая пот со лба, сказал себе: “хватит”. Жаль было тратить такой великолепный день, дыша подвальной пылью. Он сполоснул руки и лицо у колонки, потом, оценивающе глянув в сияющее солнцем небо, разделся и с наслаждением вымылся до пояса под хрустальной струей воды. Сразу стало легче, отчетливей проступили запахи леса и громко взбурчало в животе - жизнь продолжалась.

Распахнув дверцы рефрижератора, он сразу понял, зачем Даниле понадобилось такое морозило - он затасовал туда по меньшей мере три разделанные бараньи туши и килограмм пятнадцать шинки.

Баранья нога на вертеле сулила блаженство, но настоящее требовало мгновенного удовлетворения, и, истекая голодной слюной, он быстро перекусил бутербродом из своих припасов, пока она источала горячий жир и упоительные запахи над пламенем в жерле камина, а затем, предвкушая пир, вышел на воздух и присел на солнышке у стены с кружкой кофе в руке.

Вне всякого сомнения жизнь была прекрасна и имела все шансы стать еще лучше, когда он примется за роман. Он хорошо знал это восхитительное чувство погружения в творчество, когда окружающий мир перестает существовать. Но окружающему миру следовало прекратить свое существование, когда он заключался в утлой каморке на третьем этаже блочной пятиэтажки с вопящими со всех четырех сторон соседями и грызущей, голодной пустотой внутри. Окружающему же миру, состоящему из солнца, леса, воздуха высокогорья, баранины на вертеле и старого коньяку следовало длить и длить свое великолепие, вплетая его нитями золота в зеленую, голубую и багряную ткань повествования, ткать которую само по себе было блаженством.

Он усмехнулся и отставил кружку, закуривая.

А не является ли любое творчество проституцией? Тот, кто творит, вытягивает из себя нить своих самых сокровенных чувств и выставляет ее напоказ. За деньги. И если нить не будет сокровенной, то получится дерьмо, а не произведение искусства. А если не платить, то не будет и дерьма, поскольку никто не станет этим заниматься бесплатно. Фидий, Микеланджело, Тициан, Пушкин, Шекспир и Бальзак творили на заказ и за деньги. При этом - выворачивая себя наизнанку. Если бы гомосексуалист Леонардо да Винчи не изобразил себя в виде женщины, то мир не знал бы никакой Монны Лизы, не было бы ни “Крейцеровой сонаты”, ни “Лолиты”, если бы Толстой и Набоков не выплеснулись бы до дна и тот, безымянный ваятель не сумел бы создать Венеру Милосскую, если бы не истекал спермой на ее мраморные бедра. Да и кто, в сущности, не проституирует, продавая свои мысли или свои руки? Какова сущностная разница между продажей мозга, конечностей и половых органов? Разница, собственно, только в качестве товара. Товар Пушкина качественнее, чем товар Демьяна Бедного, скрипка Страдивари ценнее табуретки, а жена обходится дороже проститутки.

Он отщелкнул окурок и усмехнулся, припомнив кое-что о женах и проститутках.

Похоже, проституированное общество выводит проститутку за рамки своей лживой морали потому, что проститутка не лжет. Она честно дает и честно берет, без всякого кубизма. Ей не требуется мнение эксперта, редактора и усилия по маркетингу, чтобы раскрутить свой товар, настоящее - оно всегда в ходу и без рекламы.

В нить его возвышенной мысли, которая готова уже была углубиться в настоящую причину всех наслаждений и всех страданий, вплелась, проникнув из приоткрытого окна апартаментов, струйка изысканного аромата бараньего бедра, готового одарить немедленным блаженством и, бросив нить там, где она оборвалась, он бросился к камину - все органы смолкают, когда говорит желудок.

О, нога! Есть ли на свете средства, чтобы выразить всю прелесть бараньей ноги, поджаренной на вертеле в пламени камина? Где Рембрандт, чтобы запечатлеть эту смуглую округлость? Где Серж Лифарь, где Нежинский, чтобы передать балетное изящество ее пируэта, которым она поворачивается над огнем, роняя в угли янтарный сок с нежнейшей кожи? Какими словами описать этот божественный запах, и хруст, и чавканье, и стоны наслаждения? О, Гоголь и Флобер! О, Гомер и Боккаччо! Нет, не едали вы подлинной бараньей ноги, не нюхали ее и не обсасывали косточку, иначе оставили бы бессмертное описание ее в своих великих произведениях.

Все еще подрагивающими от пережитого блаженства руками он нацедил в бокал несколько капель коньяку, которого не мог позволить себе до еды, чтобы не притупить вкусовые ощущения, круговым движением размазал их по стеклу и вдохнул аромат. Затем наполнил бокал на треть и, грея его в руке, вышел на свежий воздух, чтобы сочетать напиток с запахом леса и видом гор.

Он посмотрел сквозь бокал на заходящее солнце, и бокал наполнился сиянием. Он сделал первый вечерний глоток. Этот день заканчивался лучше многих других.

Он проснулся с мыслями о романе. Собственно, он заснул с ними, а под утро мысли распустились образами сна и плавно перетекли в ткань реальности. Он был полон ими, когда пил утренний кофе, когда бросил первую утреннюю лопату и последнюю - послеполуденную. Он погрузился в своего рода транс, тело работало само собой, и течение времени отмечалось лишь горой мусора, перетекающей из горы в подвале в гору на заднем дворе. Когда он вновь ощутил немного солнца в холодной воде на своей разгоряченной коже, солнце уже катилось к вершинам гор.

Но отливать уже живой, уже кипящий роман в иероглифы текста время еще не пришло, он должен был проступить сквозь ткань реальности, стать с ней единым целым и сделать ее другой. Магия - вот что привлекало его в этом страшном искусстве. Не условная “магия” литературоведов, готовых называть волшебником любую высокооплачиваемую обезьяну, обученную азбуке. Подлинная, ослепительно-черная магия, изменяющая реальность - вот, что привлекало его. Самонаведенный транс, изменяющий субъективное течение времени, был мелочью, незначительным техническим приемом. Андрею очень хорошо было известно, как процесс сотворения текста изменяет психику, судьбу и жизнь. Из каждого сотворенного им романа он выходил другим, и входил в жизнь, уже описанную на страницах текста. Любовь, плюющий огнем автомат, водка, подрагивающая в стакане посреди облепленной кишками комнаты были не мертвой буквой, а живой плотью его биографии, им самим зачатой и записанной задолго до того, как мучительно прозревая следующую страницу, он перелистывал ее, чтобы увидеть знаки, написанные собственной кровью. Разумеется, не все и не всегда совпадало, трагедия оборачивалась фарсом, а кровь - спермой или наоборот. Но уж когда совпадало, то совпадало до холодного пота, до вздыбленных ужасом волос. Постепенно и не сразу, по мере того, как накапливался опыт а вера в детсадовские реальности переставала быть незыблемой и волосы - черными, он начал понимать, что магия - реально. Он начал понимать, что совершенное слово, будучи совершенным образом зафиксировано в звуке или иероглифе, творит совершенный результат. Несовершенное слово дает несовершенный результат. Негодное слово не дает никакого результата. Сила зависит от качества. Чем ближе текст к совершенству, тем большей формообразующей силой он обладает, становясь магическим и образуя с соприкоснувшимся с ним сознанием - агрегат для преображения реальности. Ничего нового в понимании этого не было. Все заклинательное колдовство, со времен неолита и вплоть до сегодняшних, политических и гипнотехнологий основано на этой базе. Уникальным было то, что такое понимание пришло к Андрею через собственный, уникальный опыт, оно было не ворохом информации, почерпнутой из справочников, а прямым знанием, плотью и кровью его жизни. Поэтому он не остановился там, где останавливается писатель, рекламщик или психотерапевт, не мог же он перестать жить, а пошел по жизни в поисках Абсолютного Текста. Именно поэтому он не остановился на станции “Писатель” и, занимаясь писательством всю жизнь, так писателем и не стал, он хотел большего. Он искал Грааль, а не признания публики, в своем бессмысленном и беспощадном стремлении к Совершенству он творил произведение искусства из собственной жизни, идя по ней и подбирая руны магического опыта, падающие в пыль каплями его собственной крови. Задуманный роман был всего лишь еще одной ступенькой на пути к его персональной Голгофе, на которую он себя обрек, чтобы услышать, пусть на кресте, - “Ты достиг!”

Перекусив без сибаритства хлебом и шинкой, он вышел на воздух и, расстелив на бетоне спальный мешок, прилег с чашкой кофе в руке, ловя лицом лучи уходящего солнца.

Роман о Бакуле представлял великолепную возможность безответственно поиграть со средневековой готикой. Но предметность подвала и замка налагала как бы некие обязательства, и он напряженно пытался понять, в чем же эти обязательства заключаются. Однако трудовая усталость дала о себе знать, напряжение прошло, пришла дремота, и в синих тенях подступающего вечера, в золоте заходящего солнца ему привиделся сон.

Он бежал по лесу, не этому, синему лесу, а багряному, желтому и красному. Рядом с ним бежал то ли маленький олень, то ли лань. Внезапно животное превратилось в нагую девушку с роскошными волосами цвета ржавчины, ее волосы взлетали, как дым, при каждом прыжке и вдруг унеслись прочь, обнажив череп. Но девушка ничего не заметила, ее лицо продолжало оставаться безмятежным и красивым. Потом она ускорила свой бег, обогнала его и скрылась в осенних кустах. Перед тем, как она исчезла, он явственно рассмотрел на ее спине красную букву “А” в красном круге.