Чтение онлайн

К счастью, я полностью поглощен другой работой. Отвратительнейшее эссе о смерти императора готово. Длинный и, вероятно, чересчур усложненный анализ Кавура и Савойского дома передан Годкину в «Нейшн». Предвыборная биография губернатора Тилдена подождет, пока съезд не выдвинет его кандидатуру: на этом настоял мой издатель мистер Даттон. А пока Биглоу и Грин усадили за работу свою рекламную команду: собирают сырье, которое потом превратится в книгу.

Было у меня также несколько безрезультатных встреч с лекционным агентом, который регулярно мне напоминает, что я не Марк Твен. Я ему отвечаю, что это меня несказанно радует, но такие тонкости ему недоступны. Он считает, что я добьюсь успеха на лекторской кафедре только в том случае, если буду рассказывать о нарядах и прическах императрицы и ее фрейлин. Когда я в конце концов отклонил это предложение и гордо заявил: «В таком случае вам следовало бы иметь дело не со мной, политическим писателем и историком, а с моей дочерью княгиней д’Агрижентской», лекционный агент пришел в неистовый восторг. «А она согласится? За тридцать выступлений я заплачу ей двенадцать тысяч долларов!»

Эмма тоже в восторге.

— В крайнем случае я, выходит, смогу прокормить нас обоих. Может, стоило согласиться? Бедный папочка, ты слишком много работаешь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, вошла Эмма, чтобы пожелать доброй ночи. Как всегда, она поцеловала меня в щеку. Я поцеловал ей руку.

— В октябре, — прошептала она. — Не в июне. Джон согласен.

— Хорошо, — прошептал я тоже; мы оба ведем себя как заговорщики. Теперь, когда она остановилась в нерешительности на границе Эпгарии, я хочу, чтобы она оставалась со мной как можно дольше. До конца, едва не написал я, и в конце концов все-таки написал.

На рассвете гостиничная карета отвезла нас через весь город до Норт-ривер, к парому на Кортленд-стрит, который переправил нас в Джерси-сити, и доставила на Пенсильванский вокзал. Во время переправы мы сидели в карете и через запотевшие окна смотрели на исчезающий вдали нью-йоркский берег.

— Я когда-то жил вон там. Видишь? То большое здание. Возле гавани. — Здание это было раньше и осталось поныне Вашингтонским рынком. Когда-то я жил неподалеку с де-* вушкой, которая давным-давно умерла.

Конечно, это довольно странно, но Эмма почти ничего не знает о моей жизни до того, как я встретил ее мать. Когда она была маленькая, она проявляла любопытство к Америке, но я рассказал ей столько вымышленных историй про индейцев и все прочее, что она начала в них верить, и до сих пор моя жизнь в двадцатые и тридцатые годы кажется ей волшебной сказкой. Соответствующее воспитание привило ей представление об отце как существе экзотическом. Принцесса Матильда окрестила меня «белокурым индейцем», и имя это ко мне прилипло. Эмма с восторгом рассказывала своим школьным друзьям, что ее отец — настоящий американский индеец из светловолосого племени.

Вашингтонский поезд оказался роскошным; мы отправились вовремя. Меня поразил размах торговой деятельности. Сначала нас искушали жареными пирожками. Затем появился мальчишка с огромной кипой журналов, дешевых романов и мешком арахиса. Без единого слова он бросил Эмме на колени дамский журнал, а мне — роман о Диком Западе. И исчез.

— Это подарок? — удивилась Эмма.

— Сомневаюсь.

Когда поезд тронулся, неоплаченное чтиво так и осталось у нас. Потом явилось новое искушение в белом халате — продавец жареных устриц; только суровый взгляд Эммы заставил меня воздержаться от любимого блюда, единственного американского блюда, о котором я мечтал во Франции и так и не смог найти повара, какой сумел бы воссоздать эту удивительную смесь запахов Атлантики и старого сала.

В Европе таких роскошных вагонов я не видел — зеленые плюшевые занавески, мягкие поворачивающиеся сиденья, газовые лампы с красивыми абажурами из резного стекла на подставках красного дерева и… всепроникающий запах угля и жареных устриц.

Не спеша пообедав в вагоне-ресторане, мы вернулись на свои места, где над поджидал юный книготорговец. Одна его рука показывала на романчик и журнал, другая была протянута к нам, требуя платы.

— С вас один доллар двадцать центов, сэр, — за то и другое.

В последующую перепалку в конце концов включился кондуктор, который дал молодому предпринимателю пинка, а я вручил ему двадцать центов, что, как он заявил, является «минимальной платой за прокат его публикаций». Он исчез, издав вопль от боли и восторга одновременно.

— Оки всякий раз пробираются в вагоны. — Кондуктор говорил, словно о пыли или мухах. — Ничего нельзя поделать.

Когда в Балтиморе меняли локомотив, мы вышли из вагона прогуляться по перрону. Внезапно над моей головой раздался какой-то звук. Я поднял голову и увидел дюжину бродяг, устроившихся на крыше нашего вагона.

Перехватив мой взгляд, один из них с обезьяньей ловкостью спрыгнул на перрон.

— Мэ-эм. — Он подошел к Эмме, которая была ближе к нему, и с хищным оскалом лица протянул грязную руку. — Не подадите ли монетку бедному старому ветерану?

Прежде чем кто-то из нас успел ответить, к первому оборванцу присоединились еще трое. Гримасничая, хватая нас руками, эти жуткие, дерепачканные сажей типы образовали вокруг нас угрожающее кольцо. Я поднял стек, Эмма закричала.

Тут же двое вооруженных охранников железной дороги бросились к нам из ближайшего депо, и оборванцы моментально скрылись среди вагонов и складов.

Это тревожное приключение показалось нам еще более опасным, когда кондуктор безучастно пояснил:

— От них нет никакого спасения. Как только поезд выйдет со станции, они снова будут на крышах вагонов. И если вы неосторожно окажетесь рядом, они сбросят вас с поезда.

Интересное и зловещее наблюдение: насколько я могу судить, ни один из оборванцев не был иммигрантом. На вид все они коренные американцы, раненые или растленные войной, разоренные биржевой паникой.

Тридцать лет назад я не мог даже вообразить, что в этой стране возникнет обширный и неистребимый преступный класс, так же как и ужасающая бедность, мрачно контрастирующая с невероятной роскошью тех людей, с которыми мы общались в Нью-Йорке. Мне жаль Тилдена. При всем своем уме и честолюбии вряд ли он обладает способностью или необходимой волей сделать что-нибудь с этими измазанными сажей типами, которые, точно в кошмарном сне, внезапно возникают в самый неподходящий момент, чтобы напомнить нам о существовании преисподней. Эмма все еще не может прийти в себя, да и я тоже.

Мы прибыли в Вашингтон поздним вечером настоящего — к нашему изумлению — весеннего дня. В середине февраля дует теплый, томный ветерок, сады и пустыри покрыты яркими не по сезону цветами — нарциссами и гиацинтами.

Перед зданием Пенсильванского вокзала вытянулась длинная вереница обшарпанных наемных экипажей с чернокожим возницей в каждом из них. Я всегда с трудом понимал южан, поэтому договариваться о поездке в отель «Уиллард» пришлось Эмме.

— Почему ты мне никогда не рассказывал про этот город? Ведь это же город?