Чтение онлайн

Заглянув туда, Чоккроборти увидел, что Ромеш читает, полулежа в постели.

– Что же вы оставили жену в одиночестве? Разве не видите, что она боится? – обратился к нему старик. – Все равно книгой бури не испугаешь, идите лучше сюда.

Комола, не помня себя от волнения, схватила Чоккроборти за руку и прерывающимся голосом проговорила:

– Нет, нет, дядюшка, не надо, не надо!

Из-за рева бури Ромеш не расслышал этих слов, но удивленный Чоккроборти быстро обернулся.

Ромеш отложил книгу и, войдя в каюту к Комоле, спросил:

– В чем дело, дядя Чоккроборти? Кажется, Комола вас…

– Нет, нет, я позвала его, просто чтобы поболтать немного, – не глядя на Ромеша, воскликнула Комола.

Ей никто не противоречил, и, вероятно, она сама не смогла бы объяснить, что заставило ее все время повторять «нет». Этим «нет» она будто говорила: «Не думай, что меня надо успокаивать, нет, я не нуждаюсь в этом; не думай, что мне необходимо чье-нибудь присутствие, – вовсе нет!»

Затем Комола обратилась к Чоккроборти:

– Уже поздно, дядюшка, идите спать и посмотрите, как чувствует себя Умеш. Ему, наверно, очень страшно.

– Я вообще никого не боюсь, мать, – вдруг раздался голос. Оказалось, что Умеш, закутавшись, сидит у ее двери. Растроганная Комола выглянула из каюты.

– О Умеш, зачем ты мокнешь под дождем? Сейчас же иди с дядей в его каюту, скверный мальчишка.

Вознагражденный за свое внимание таким обращением, «скверный мальчишка» покорно пошел за Чоккроборти.

– Хочешь, я буду рассказывать тебе что-нибудь, пока ты не уснешь? – предложил Ромеш девушке.

– Нет, мне очень хочется спать, – ответила Комола.

Нельзя сказать, чтобы Ромеш не догадывался об истинном настроении Комолы, но настаивать не стал и, заметив на лице ее выражение обиды, тихо ушел к себе.

Комола была слишком взволнована, чтобы спокойно лежать в ожидании сна, но все же заставила себя лечь в постель. Буря свирепствовала, волны вздымались все выше. Весь экипаж был на ногах; в машинном отделении то и дело раздавались звонки – это передавали приказания капитана. Под яростным напором ветра судно не могло держаться на одном якоре и стояло под парами. Комола поднялась и вышла на палубу. Дождь ненадолго перестал, но ветер, как раненый зверь, ревел и метался из стороны в сторону. Несмотря на густой покров туч, временами в слабом свете луны являло свой тревожный и гневный лик небо. Берега едва виднелись, река тонула во мгле. Небо и земля, далекое и близкое, видимое и невидимое – все закружилось в страшном вихре, и казалось, будто черный буйвол бога Ямы, пригнув рога и мотая головой, мчится в слепой ярости, в диком безумии.

Когда Комола увидела эту обезумевшую ночь, это мятущееся небо, в груди ее все затрепетало. От страха ли, от радости – кто знает? Неудержимая сила, безграничная свобода, которые слышались в гуле разбушевавшихся стихий, пробудили в Комоле какое-то новое, неведомое ей чувство. Охвативший вселенную мятежный порыв нашел отклик в ее душе. «Против чего восстает природа?» – спрашивало сердце Комолу. Но разве расслышишь ответ в грохоте бури? Он так же неясен, как неясны Комоле тревоги ее сердца. Одно она сознавала: небо и земля подняли свой гневный рокочущий голос против невидимых, неосязаемых сетей мрака, лжи и обмана. Откуда-то из беспредельных просторов мчался ветер, бросая в черную ночь свое «не-е-ет!».

«Нет» – только этот упорный протест слышался Комоле в его реве. Против чего он восстал? Этого девушка не могла сказать. Она знала лишь одно: нет, нет, ни за что!

На рассвете ветер стал стихать, но река все еще волновалась. Капитан, не решаясь сниматься с якоря, тревожно поглядывал на небо.

Рано утром Чоккроборти зашел в каюту Ромеша и застал его в постели. Ромеш тотчас вскочил. Увидев сейчас юношу в этой каюте и припомнив события минувшей ночи, старик наконец решился спросить:

– Вы спали сегодня здесь?

– Какая скверная погода, – проговорил Ромеш, уклоняясь от ответа. – Ну, как провели ночь?

– Ромеш-бабу, – сказал Чоккроборти, – вы, кажется, считаете меня глупцом и речи мои недостойными внимания, но все же я вам скажу: над многими загадками пришлось мне ломать голову на своем веку, и большинство их я разрешал, но вас, Ромеш-бабу, я считаю самой трудной для себя загадкой.

На какое-то мгновенье Ромеш смутился и покраснел, однако, тотчас овладев собой, ответил с улыбкой:

– Быть неразгаданным не всегда преступление. Мы не можем разобраться даже в детской книжке на языке телугу, тогда как для мальчика из Телинганы ее текст прозрачен, как вода. Отсюда следует, что не надо осуждать того, что тебе неизвестно. И не думайте, что если вы будете долго и пристально разглядывать непонятный нам знак, то непременно его разгадаете.

– Простите меня, Ромеш-бабу, – ответил Чоккроборти, – я считаю, что было бы слишком самонадеянно с моей стороны даже попытаться разгадать человека, у которого нет со мной ничего общего. Но ведь на свете встречаются люди, которые становятся тебе близки с первого взгляда. Да вот, ваша жена, например: спросите хоть этого бородатого капитана, он относится к ней, как к родной; я не назову его правоверным мусульманином, если он не подтвердит этого. Разумеется, очень трудно, когда при таком положении вещей ты вдруг сталкиваешься с загадкой вроде языка телугу. Подождите сердиться, Ромеш-бабу, сначала подумайте хорошенько над тем, что я вам сказал!

– Я уже подумал, – ответил Ромеш, – и вижу, что сердиться не стоит. Но сержусь я или не сержусь, причиняю вам огорчение или нет, все равно язык телугу так и останется непонятным – таков жестокий закон природы. – Ромеш тяжело вздохнул.

Теперь он уже стал колебаться и не знал, ехать ему в Газипур или нет. Сначала он думал, что для устройства в чужом городе знакомство со стариком может оказаться полезным. Но теперь увидел, что в этом есть свое неудобство. Расспросы и толки о взаимоотношениях его с Комолой могут быть гибельны для репутации девушки. Лучше поселиться там, где у них совершенно не будет знакомых и никто не станет задавать вопросов.

За день до прибытия в Газипур Ромеш сказал Чоккроборти:

– Знаете, дядя, Газипур неподходящее место для человека моей профессии, поэтому я решил сойти в Бенаресе.

Уловив в тоне Ромеша решительные нотки, старик, смеясь, проговорил:

– Нельзя каждый раз менять свои планы – ведь это самая настоящая нерешительность! Ну, так как же: теперешнее ваше желание ехать до Бенареса можно считать окончательным?

– Да, – коротко ответил Ромеш.

Не сказав больше ни слова, старик ушел к себе и принялся собирать вещи.