Шрифт:
— Да я, знаете, жениться еду…
— Студент? Жениться? Безусый!.. Батенька! Куры смеяться будут!.. Сколько вам лет?
— Мне двадцать…
— Двадцать! Ха! Каков! А девица лет пятнадцати? Любопытство — обоюдное и неудержимое? А?
Студент покраснел и сердито нахмурил брови…
— Позвольте узнать, с кем я имею честь?
— Вот тебе на? Всю дорогу болтал, болтал! Всё о себе выболтал… и даже о том, что женится! Не пощадил нежнейшей струны своего сердца! Пил мой херес и ел мои бутерброды!.. И теперь вдруг — «позвольте узнать»… Но, впрочем, извольте: адвокат Несамов.
— Ах, господин Несамов!
— Знаком?
— Как же! То есть, Боже мой, я столько слыхал… И даже читал… в «Киевском вестнике»… Там ваша речь… Вы меня извините, господин Несамов… Я… У меня вспыльчивый характер. А моя фамилия — Воробей.
Молодой человек сконфуженно смотрел на розовое, полное лицо адвоката, обрамлённое рыжей бородкой. Адвокат посмеивался, сверкая перламутровыми белками выпуклых карих глаз, и полулежал в непринуждённой позе на пружинном с прямой спинкой диванчике вагона второго класса. Он был одет по последней моде того времени. На нём были клетчатые песочные брюки с яркими лампасами, облипавшие его жирные ноги, пиджак бутылочного цвета из дорогого толстого драпа, с длинными вытянутыми наподобие рогов, лацканами, голландское цветное бельё, золотая цепочка у часов, лакированные с тупыми носками ботинки и триковая шапочка без козырька, еле державшаяся на макушке. Нос у него был круглый, сизый, испорченные зубы. Адвокат курил сигаретку.
— А, так вы — вспыльчивый молодой Воробей! Новое признание. Пока мы доедем до вашей станции, я буду вас знать как свои пять пальцев! Кроме того, усматриваю, что вы с почтением относитесь к авторитетам… Рекомендация «Киевского вестника» спасла меня, может быть, от дуэли! Одобряю. Но вернёмся к прерванному… Смерть, люблю слушать описание амуров! Ну, любовь ужа-сная?..
Воробей напряжённо улыбнулся. И побуждаемый тем странным суетным чувством, которое иногда заставляет юных и неустановившихся людей говорить и делать пошлости, чтоб только вызвать предполагаемое одобрение других, он, под влиянием властительного взгляда блестящих чувственных глаз адвоката, проговорил в порыве позорной откровенности, от которой лицо его вдруг вспыхнуло:
— Беспредельная! Если б я не был честный человек… Я мог бы без брака…
— Э!
— Она меня так любит!! Так любит!.. Так… что…
— Эмм…
— Одним словом…
— Э?
Молодой человек произнёс несколько фраз шёпотом.
— Ххе-хе! Блондиночка?
— Да, просто дитя какое-то… Самых простых вещей… Наивность…
— Хе!
— И при этом, знаете, совершенная пушинка!
— Ххе-ххе-хе!
— Вот приданое только тово… Маловато. Пять тысяч! А то всё было бы хорошо, — заключил свою исповедь Воробей, проводя в испуге платком по лицу.
Он сам не мог постигнуть, зачем он прихвастнул насчёт пяти тысяч. Так, с языка сорвалось. Может быть, он хотел оправдать свою женитьбу?..
Адвокат посмеивался, глядя на него спокойным, меряющим, почти оскорбительным взглядом.
— Ну, ничего. Пять тысяч!! Ничего. Проживёте до окончания курса. Пушинка много не съесть… Так вот как! Женится счастливец! И даже с заранее обдуманным намерением! Заботится не об одном удовлетворении эфирных вожделений, но имеет ввиду и капитал!.. Вот подите ж… а двадцать лет!
Раздался свисток.
— Послушайте, мой благоразумный друг… Это уж не ваша ли станция?
Сердце Воробья забилось особенно сильно, главным образом потому, что представлялся естественный случай выйти, наконец, из заколдованного круга неловких положений, в какие он всё время ставил себя, беседуя с Несамовым. Но, чтобы хоть раз поддержать своё достоинство, он нашёл приличным сделать равнодушное лицо. Он отвечал уныло:
— Да… здесь сойду…
— Что ж это вы так внезапно заскучали? Ведь сейчас Пушинка… Чёрт побери, ведь в ваши годы… Или страх обуял? Боитесь обмана? Да вы будьте осторожнее. Перед венцом деньги потребуйте, а Пушинку в укромном месте допросите… без церемоний. Вы не понимаете, какое удовольствие беседовать с молоденькой барышней без церемоний!
Воробей кисло улыбался и смотрел в даль. Там, на бледно-золотистом горизонте, в тумане, медленно двигаясь вперёд, синела полоска леса; ближе бежало назад зелёное бархатное поле, а ещё ближе мчались один за другим телеграфные столбы. Вагон дрожал, и слышался стук рычагов паровоза.
— Знает ли Пушинка, что её ожидает сегодня? — продолжал Несамов, не спуская с молодого человека блестящих глаз. — И чувствует ли она приближение этого юного черноокого злодея?
Он фамильярно хлопнул его по коленке нежной, белой, почти дамской ручкой.
— У, какие у него кости! Бедная Пушинка!
Особа, лежавшая всю дорогу на своём диванчике, закутавшись в бурнус и обложившись подушками, приподняла красное смятое лицо, посмотрела тупо кругом и опять уронила голову, перевернувшись на другой бок и показавши белые чулки, туго натянутые на круглые икры.
— Вот это моё почтение! — с увлечением сказал Несамов, улыбаясь и скашивая глаза в сторону спящей особы. — Вот…
— Да ведь и вы, кажется, в теле… — осмелился сказать Воробей.
— А, да, и я!
Адвокат с любовью посмотрел на свои жирные ноги и ласково погладил себя по бокам.
— А вы — спичка! И куда вам жениться! Нет, вы бы раздобрели сначала с моё…
Поезд стал двигаться медленнее. Потянулись кубические массы берёзовых дров. Паровоз шипел. Мелькнули красные товарные вагоны с белыми цифрами и буквами, молоденькие ярко-зелёные деревца станционного садика; вот и серая, деревянная платформа. Станция шоколадного цвета с резным коником и с белыми телеграфными шкаликами, с зелёным почтовым ящиком и огромными стеклянными дверями, тихо вынырнула как в панораме, и стала на одном месте, у самого окна вагона. Колокол запрыгал с оглушительным звоном.
— Станция Сумная! Поезд стоит три минуты! Станция Сумная! Поезд стоит три м…
— Ну, до свидания, молодой человек. Авось встретимся, в Чернигове, что ли!
— До свидания… Мне ужасно приятно… Такое знакомство!
— До свидания, до свидания.
Адвокат кивал головой и, всё не изменяя ленивой позы, протянул руку, которую Воробей стал жать со странной горячностью.
— Ой, больно! — вдруг вскрикнул адвокат с гримасой.
Потом он засмеялся и, потрепав Воробья по талии, сказал: